Лоренс Стерн Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена - страница 28

^ Глава XXIII


– Все тихо и спокойно, – воскликнул отец, – по крайней мере, наверху: – не слышно, чтобы кто нибудь двигался. – Скажи, пожалуйста, Трим, кто там в кухне? – В кухне нет ни души, – с низким поклоном отвечал Трим, – кроме доктора Слопа. – Экий сумбур! – вскричал отец (вторично вскакивая с места), – сегодня все пошло шиворот навыворот! Если бы я верил в астрологию, братец (а кстати сказать, отец в нее верил), я голову дал бы на отсечение, что какая нибудь двинувшаяся вспять планета остановилась над моим несчастным домом и переворачивает в нем каждую вещь вверх дном. – Помилуйте, я считал, что доктор Слоп наверху, с моей женой, и вы мне так сказали. – Каким же дьяволом этот чурбан может быть занят на кухне? – Он занят, с позволения вашей милости, – отвечал Трим, – изготовлением моста161. – Как это любезно с его стороны, – заметил дядя Тоби, – передай, пожалуйста, мое нижайшее почтение доктору Слопу, Трим, и скажи, что я сердечно его благодарю.

Надо вам сказать, что дядя Тоби совершил такую же грубую ошибку насчет моста – как отец мой насчет мортир; – – но чтобы вы поняли, каким образом дядя Тоби мог ошибиться насчет моста, – боюсь, мне придется подробно описать вам весь путь, который привел его к нему; – – или, если опустить мою метафору (ведь нет ничего более неправомерного, чем пользование метафорами в истории), – – – чтобы вы правильно поняли всю естественность этой ошибки дяди Тоби, мне придется, хотя и сильно против моего желания, рассказать вам об одном приключении Трима. Говорю: сильно против моего желания – только потому, что история эта в некотором роде здесь, конечно, не у места; законное ее место – или между анекдотов о любовных похождениях дяди Тоби с вдовой Водмен, в которых капралу Триму принадлежит немаловажная роль, – или посреди его и дяди Тоби кампаний на зеленой лужайке – ибо и здесь и там она пришлась бы в самую пору; – но если я ее приберегу для одной из этих частей моего рассказа – я испорчу мой теперешний рассказ; – если же я расскажу ее сейчас – мне придется забежать вперед и испортить дальнейшее.

– Что же прикажете мне делать в этом положении, милостивые государи?

– Расскажите ее сейчас, мистер Шенди, непременно расскажите. – Дурак вы, Тристрам, если вы это сделаете.

О невидимые силы (ведь вы – силы, и притом могущественные) – наделяющие смертного уменьем рассказывать истории, которые стоило бы послушать, – любезно показывающие ему, с чего их начинать – и чем кончать – – что туда вставлять – и что выпускать – и что оставлять в тени – и что поярче освещать! – – О владыки обширной державы литературных мародеров, видящие множество затруднений и несчастий, в которые ежечасно попадают ваши подданные, – придете вы мне на выручку?

Прошу вас и умоляю (в случае, если вы не пожелаете сделать для нас ничего лучше), каждый раз, когда в какой нибудь части ваших владений случится, как вот сейчас, сойтись в одной точке трем разным дорогам, – ставьте вы, по крайней мере, на их пересечении указательный столб, просто из сострадания к растерявшимся рассказчикам, чтобы они знали, какой из трех дорог им надо держаться.


^ Глава XXIV


Хотя афронт, который потерпел дядя Тоби через год после разрушения Дюнкерка в деле с вдовой Водмен, укрепил его в решимости никогда больше не думать о прекрасном поле – – и обо всем, что к нему относится, – однако капрал Трим такого соглашения с собой не заключал. Действительно, в случае с дядей Тоби странное и необъяснимое столкновение обстоятельств неприметно вовлекло его в осаду сей прекрасной и сильной крепости. – В случае же с Тримом никакие обстоятельства не сталкивались, а только сам он столкнулся на кухне с Бригиттой; – – правда, любовь и почтение к своему господину были так велики у Трима и он так усердно старался подражать ему во всех своих действиях, что, употреби дядя Тоби свое время и способности на прилаживание металлических наконечников к шнуркам, – – честный капрал, я уверен, сложил бы свое оружие и с радостью последовал бы его примеру. Вот почему, когда дядя Тоби предпринял осаду госпожи, – капрал Трим немедленно занял позицию перед ее служанкой.

Признайтесь, дорогой мой друг Гаррик, которого я имею столько поводов уважать и почитать, – (а какие это поводы, знать не важно) – от вашей проницательности ведь не укрылось, какое множество драмоделов и сочинителей пьесок неизменно пользуются в последнее время в качестве образца моими Тримом и дядей Тоби. – – Мне дела нет, что говорят Аристотель, или Пакувий, или Боссю, или Риккобони162 – – (хотя я ни одного из них никогда не читал) – – но я убежден, что между простой одноколкой и vis ? vis163 мадам Помпадур меньше различия, чем между одиночной любовной интригой и интригой двойной, которая пышно развернута и разъезжает четверкой, гарцующей с начала до конца большой драмы. – Простая, одиночная, незамысловатая интрига, сэр, – – совершенно теряется в пяти действиях; – – но от этого мне ни тепло, ни холодно.

После ряда отраженных атак, которые дядя Тоби предпринимал в течение девяти месяцев и о которых дан будет в свое время самый подробный отчет, дядя Тоби, честнейший человек! счел необходимым отвести свои силы и не без некоторого возмущения снять осаду.

Капрал Трим, как уже сказано, не заключал такого соглашения ни с собой – – ни с кем либо другим; – но так как верное сердце не позволяло ему ходить в дом, с негодованием покинутый его господином, – – он ограничился превращением своей части осады в блокаду, – – иными словами, не давал неприятелю прохода; – правда, он никогда больше не приближался к оставленному дому, однако, встречая Бригитту в деревне, он каждый раз или кивал ей, или подмигивал, или улыбался, или ласково смотрел на нее – или (когда допускали обстоятельства) пожимал ей руку – или дружески спрашивал ее, как она поживает, – или дарил ей ленту – – а время от времени, но только в тех случаях, когда это можно было сделать с соблюдением приличий, давал Бригитте… –

Точь в точь в таком положении вещи оставались пять лет, то есть от разрушения Дюнкерка в тринадцатом году до самого окончания дядиной кампании восемнадцатого года, недель за шесть или за семь перед событиями, о которых я рассказываю. – В одну лунную ночь Трим, уложив дядю в постель, вышел, по обыкновению, посмотреть, все ли благополучно в его укреплениях, – – и на дороге, отделенной от лужайки цветущими кустами и остролистом, – – заметил свою Бригитту.

Полагая, что на всем свете нет ничего более любопытного, чем великолепные сооружения, воздвигнутые им и дядей Тоби, капрал Трим вежливо и галантно взял свою даму за руку и провел ее на лужайку. Сделано это было не настолько скрытно, чтобы злоязычная труба Молвы не разнесла слух об этом из ушей в уши, пока он не достиг моего отца вместе с еще одной досадной подробностью, а именно, что в ту же ночь перекинутый через ров замечательный подъемный мост дяди Тоби, сооруженный и окрашенный на голландский манер, – был сломан и каким то образом разлетелся на куски.

Отец мой, как вы заметили, не питал большого уважения к коньку дяди Тоби – он считал его самой смешной лошадью, на которую когда нибудь садился джентльмен, и если только дядя Тоби не раздражал его своей слабостью, не мог без улыбки думать о нем, – – так что каждый раз, когда дядиному коньку случалось захромать или попасть в какую нибудь беду, отец веселился и хохотал до упаду; но теперешнее злоключение было ему особенно по сердцу, оно сделалось для него неисчерпаемым источником веселых шуток. – – – Нет, серьезно, дорогой Тоби, – говорил отец, – расскажите мне толком, как случилась эта история с мостом? – Что вы ко мне так пристаете с ним? – отвечал дядя Тоби. – Я ведь уже двадцать раз вам рассказывал слово в слово так, как мне рассказал Трим. – Ну ка, капрал, как это произошло? – кричал отец, обращаясь к Триму. – Сущее это было несчастье, с позволения вашей милости: – – я показывал наши укрепления миссис Бригитте и, находясь у самого края рва, оступился и соскользнул туда – Так, так, Трим! – восклицал отец – (загадочно улыбаясь и кивая головой – – но не перебивая его), – – – – и так как, с позволения вашей милости, я был крепко сцеплен с миссис Бригиттой, идя с ней под руку, то потащил ее за собой, вследствие чего она шлепнулась задом на мост. – – И так как нога Трима (кричал дядя Тоби, выхватывая рассказ изо рта у капрала) попала в кювет, он тоже повалился всей своей тяжестью на мост. – Была тысяча шансов против одного, – прибавлял дядя Тоби, – что бедняга сломает ногу. – Да, это верно! – подтверждал отец, – – недолго, и шею себе сломать, братец; Тоби, при таких оказиях. – – И тогда, с позволения вашей милости, мост – он ведь, как известно вашей милости, был очень легкий – сломался под нашей тяжестью и рассыпался на куски,

В других случаях, особенно же когда дядя Тоби имел несчастье обмолвиться хотя бы словечком о пушках, бомбах или петардах, – отец истощал все запасы своего красноречия (а они у него были не маленькие) в панегирике таранам древних – винее 164, которой пользовался Александр при осаде Тира. – – Он рассказывал дяде Тоби о катапультах сирийцев, метавших чудовищные камни на несколько сот футов и потрясавших до основания самые сильные укрепления; – описывал замечательный механизм баллисты , который так расхваливает Марцелин; – страшное действие пиробол , метавших огонь; – опасность теребры и скорпиона , метавших копья. – Но что все это, – говорил он, – по сравнению с разрушительными сооружениями капрала Трима? – Поверьте мне, братец Тоби, никакой мост, никакой бастион, никакие укрепленные ворота на свете не устоят против такой артиллерии.

Дядя Тоби никогда не пытался защищаться против этих насмешек, иначе, как удвоенным усердием в курении своей трубки; однажды вечером после ужина он напустил столько густого дыма в комнате, что отец мой, немного расположенный к чахотке, задохнулся в жестоком припадке кашля. Дядя Тоби тотчас вскочил, не чувствуя боли в паху, – и с превеликим состраданием стал возле стула брата, одной рукой поколачивая его по спине, а другой поддерживая ему голову и время от времени вытирая ему глаза чистым батистовым платком, который он тут же достал из кармана. – – Заботливость и участие дяди Тоби при оказании этих маленьких услуг – – были как нож в сердце моему отцу, он устыдился только что нанесенного брату огорчения. – – Пусть таран, катапульта или какое либо другое орудие вышибут мне мозг, – сказал про себя отец, – – если я еще раз обижу этого достойнейшего человека!


^ Глава XXV


Оказалось, что починить подъемный мост невозможно, и Трим получил приказание немедленно приступить к постройке нового моста – – но уже по другой модели: дело в том, что как раз в то время открылись происки кардинала Альберони165, и дядя Тоби, справедливо предвидя неизбежность возникновения войны между Испанией и Империей и вероятность перенесения операций будущей кампании в Неаполь или в Сицилию, – – решил остановить выбор на итальянском мосте – – (дядя Тоби, кстати сказать, был недалек от истины в своих предположениях) – – но отец, который был несравненно более искусным политиком и настолько же превосходил дядю Тоби в делах государственных насколько дядя Тоби был выше его на полях сражений, – убедил брата, что если испанский король и император вцепятся друг другу в волосы, то Англия, Франция и Голландия в силу ранее принятых обязательств тоже принуждены будут принять участие в драке; – а в таком случае, – говорил он, – воюющие стороны, братец Тоби, – это так же верно, как то, что мы с вами живы, – снова бросятся врассыпную на прежнюю арену борьбы, во Фландрию; – тогда что вы будете делать с вашим итальянским мостом?

– – Тогда мы его доделаем по старой модели, – воскликнул дядя Тоби.

Когда капрал Трим уже наполовину закончил мост в этом стиле – – дядя Тоби обнаружил в нем один существенный недостаток, о котором никогда раньше серьезно не думал. Мост этот подвешен был с обеих сторон на петлях и растворялся посередине, так что одна его половина отводилась по одну сторону рва, а другая – по другую. Выгода тут заключалась в том, что тяжесть моста разделялась на две равные части, и дядя Тоби мог, таким образом, поднимать его и опускать концом своего костыля одной рукой, а при слабости его гарнизона это было все, чем он мог располагать, – но были также неустранимые неудобства; – – ведь при таком устройстве, – говорил дядя, – я оставляю половину моего моста во власти неприятеля – – какой же мне тогда прок, скажите на милость, от другой его части?

Самым простым лекарством против этого было бы, конечно, укрепить мост на петлях только с одного конца, так, чтобы он поднимался весь сразу и торчал, как столб, – – – но это было отвергнуто по вышеуказанной причине.

Целую неделю потом дядя склонялся к мысли построить такой мост, который двигался бы горизонтально, так чтобы, оттягивая его назад, препятствовать переправе, а толкая вперед, ее восстанавливать, – – три знаменитых моста такого рода ваши милости, может быть, видели в Шпейере, перед тем как они были разрушены, – и один в Брейзахе, который, если не ошибаюсь, существует и поныне; – но так как отец мой с большой настойчивостью советовал дяде Тоби не иметь никакого дела с поворотными мостами – и дядя, кроме того, предвидел, что такой мост только увековечит память о злоключении капрала, – – то он переменил решение в пользу моста, изобретенного маркизом де Лопиталем, который так обстоятельно и научно описан Бернулли младшим166, как ваши милости могут убедиться, заглянув в Act. Erud. Lipsi an. 1695, – такие мосты удерживаются в устойчивом равновесии свинцовым грузом, который их охраняет не хуже двух часовых, если мост выведен в форме кривой линии, как можно больше приближающейся к циклоиде. Дядя Тоби понимал природу параболы не хуже других в Англии – но он не был таким же знатоком циклоиды; – он, правда, толковал о ней каждый день, – – мост вперед не подвигался. – – Мы расспросим кого нибудь о ней, – сказал дядя Тоби Триму.


^ Глава XXVI


Когда вошел Трим и сказал отцу, что доктор Слоп занят на кухне изготовлением моста, – дядя Тоби – в мозгу которого история с ботфортами вызвала целую вереницу военных представлений – – тотчас забрал себе в голову, что доктор Слоп мастерит модель моста маркиза де Лопиталя. – – Это очень любезно с его стороны, – сказал дядя Тоби, – – передай, пожалуйста, мое нижайшее почтение доктору Слопу, Трим, и скажи, что я сердечно его благодарю.

Если бы голова дяди Тоби была ящиком с панорамой, а отец мой все время в него смотрел, – – он не мог бы иметь более отчетливого представления о работе дядиной фантазии, чем то, которое у него было; вот почему, несмотря на катапульту, тараны и свои проклятия им, он уже начинал торжествовать.

– Как вдруг ответ Трима мигом сорвал лавры с чела его и изорвал их в клочки.


^ Глава XXVII


– – Этот ваш злополучный подъемный мост… – проговорил отец. – Сохрани боже вашу милость, – воскликнул Трим, – это мост для носа молодого барина. – – Вытаскивая его на свет своими гадкими инструментами, доктор, говорит Сузанна; расплющил ему нос в лепешку, вот он и мастерит теперь что то вроде моста с помощью ваты и кусочка китового уса из Сузанниного корсета, чтобы его выпрямить.

– – Проводите меня поскорее, братец Тоби, – вскричал отец, – в мою комнату.


^ Глава XXVIII


С первой же минуты, как я сел писать мою жизнь для забавы света и мои мнения в назидание ему, туча нечувствительно собиралась над моим отцом. – – Поток мелких неприятностей и огорчений устремился на него. – – Все пошло вкривь, по его собственному выражению; теперь гроза собралась и каждую минуту готова была разразиться и хлынуть ему прямо на голову.

Я приступаю к этой части моей истории в самом подавленном и меланхолическом настроении, какое когда либо стесняло грудь, преисполненную дружеских чувств к людям. – – – Нервы мои все больше сдают во время этого рассказа. – С каждой написанной строчкой я чувствую, как пульс мой бьется все слабее, как исчезает беспечная веселость, каждый день побуждающая меня говорить и писать тысячу вещей, о которых мне следовало бы молчать. – – И даже сию минуту, макая перо в чернила, я невольно подметил, с какой осмотрительностью, с каким безжизненным спокойствием и торжественностью это было мной сделано. – – Господи, как это непохоже на порывистые движения и необдуманные жесты, которые так в твоих привычках, Тристрам, когда ты садишься писать в другом настроении – – роняешь перо – проливаешь чернила на стол и на книги – – как будто перо, чернила, книги и мебель тебе ничего не стоят!


^ Глава XXIX


– – Я не намерен пускаться с вами в спор по этому вопросу – да, да, – но я совершенно убежден, мадам, в том, что как мужчина, так и женщина лучше всего переносят боль и горе (а также и удовольствие, насколько я знаю) в горизонтальном положении.

Едва войдя к себе в комнату, отец мой рухнул в изнеможении поперек кровати в самой беспорядочной, но в то же время в самой жалостной позе человека, сраженного горем, какая когда либо вызывала слезы на сострадательных глазах. – – – Ладонь его правой руки, когда он упал на кровать, легла ему на лоб и, покрыв большую часть глаз, скользнула вместе с головой вниз (вслед за откинувшимся назад локтем), так что он уткнулся носом в одеяло; – левая его рука бессильно свесилась с кровати и сгибами пальцев коснулась торчавшей из под кровати ручки ночного горшка; – – его правая нога (левую он подобрал к туловищу) наполовину вывалилась из кровати, край которой резал ему берцовую кость. – – – Он этого не чувствовал. Застывшее, окаменелое горе завладело каждой чертой его лица. – Раз он вздохнул – грудь его все время тяжело колыхалась – но не промолвил ни слова.

У изголовья кровати, с той стороны, куда отец мой повернулся спиной, стояло старое штофное кресло, обитое кругом материей в оборку и бахромой с разноцветными шерстяными помпончиками. – – Дядя Тоби сел в него.

Пока горе нами не переварено – – всякое утешение преждевременно; – – а когда мы его переварили – – утешать слишком поздно; таким образом, вы видите, мадам, как метко должен целить утешитель между двумя этими крайностями, ведь мишень его тоненькая, как волосок. Дядя Тоби брал всегда или слишком влево, или слишком вправо и часто говорил, что, по его искреннему убеждению, он скорее мог бы попасть в географическую долготу; вот почему, усевшись в кресло, он слегка подтянул полог, достал батистовый платок – слеза у него была к услугам каждого – – глубоко вздохнул – – но не нарушил молчания.


^ Глава XXX


– – «Не все то барыш, что попало в кошелек». – – Несмотря на то что мой отец имел счастье прочитать курьезнейшие книги на свете и сам вдобавок отличался самым курьезным образом мыслей, каким когда либо наделен был человек, все таки ему в конечном итоге приходилось попадать впросак – – – ибо этот умственный склад подвергал его прекурьезным и престранным горестям; превосходным их примером может служить сразившее его теперь несчастье.

Разумеется, повреждение переносицы новорожденного акушерскими щипцами – – хотя бы даже пущенными в дело по всем правилам науки – – огорчило бы каждого, кому ребенок стоил такого труда, как моему отцу; – – – все таки оно не объясняет размеров его горя и не оправдывает его малодушной и нехристианской покорности ему.

Чтоб это объяснить, мне придется оставить отца на полчаса в постели – – а доброго дядю Тоби в старом, обитом бахромой кресле возле него.


^ Глава XXXI


– – Я считаю это требование чрезмерным, – – воскликнул мой прадед, скомкав бумагу и швырнув ее на стол. – – По этому документу, мадам, у вас всего навсего две тысячи фунтов, ни шиллинга больше – – а вы настаиваете на выплате вам по триста фунтов вдовьей пенсии в год. – –

– Потому что, – отвечала моя прабабка, – у вас мало или совсем нет носа, сэр. – –

Но прежде чем я решусь употребить слово нос еще раз – – во избежание всякой путаницы в том, что будет сказано по этому предмету в этой интересной части моей истории, было бы, может быть, недурно пояснить, что я под ним разумею, и определить со всей возможной тщательностью и точностью желательное мне значение этого термина; ибо, по моему убеждению, единственно небрежностью писателей и их упорным нежеланием соблюдать эту предосторожность объясняется тот факт – – что ни одно богословское полемическое сочинение не является таким ясным и доказательным, как сочинения о Блуждающих огнях или других столь же солидных материях философии и естествознания. В таком случае, если мы не расположены блуждать наобум до Страшного суда, что же нам остается перед выступлением в путь – – – как не дать читателям хорошее определение главного слова, с которым мы больше всего имеем дело, – и твердо держаться этого определения, разменивая его, как гинею, на мелкую монету? – Когда это сделано – пусть ка сам отец всякой путаницы попробует нас запутать – или вложить в голову нам или нашим читателям иной смысл!

В книгах безупречной нравственности и железной логики, вроде той, что лежит перед вами, – такая небрежность непростительна; небо свидетель, как жестоко пришлось мне поплатиться за то, что я дал столько поводов для двусмысленных толкований – и чересчур полагался все время на чистоту воображения моих читателей.

– – Здесь два смысла, – воскликнул Евгений во время нашей прогулки, тыкая указательным пальцем правой руки в слово расщелина на сто тринадцатой странице этой несравненной книги, – здесь два смысла, – – сказал он. – А здесь две дороги, – возразил я, обрывая его, – – грязная и чистая – – по какой же мы пойдем? – – По чистой, разумеется, по чистой, – отвечал Евгений. – Евгений, – сказал я, останавливаясь перед ним и кладя ему руку на грудь, – – определять – значит не доверять. – – Так посрамил я Евгения; но посрамил, по своему обыкновению, как дурак. – – Утешает меня только то, что я не упрямый дурак; и вот почему.

Я определяю нос следующим образом – – но предварительно прошу и умоляю моих читателей, как мужеского, так и женского пола, какого угодно возраста, вида и звания, ради бога и спасения души своей, остерегаться искушений и наущений диавола и не допускать, чтобы он каким нибудь обманом или хитростью вкладывал в умы их другие мысли, чем те, что я вкладываю в свое определение. – – Ибо под словом нос на всем протяжении этой длинной главы о носах и во всех других частях моего произведения, где встречается слово нос , – под этим словом, торжественно всем объявляю, я разумею нос, и только нос.


^ Глава XXXII


– – Потому что, – еще раз повторила моя прабабка, – – У вас мало или совсем нет носа, сэр. – – –

– Фу ты, дьявол! – воскликнул мой прадед, хлопнув себя рукой по носу, – он вовсе не такой уж маленький – на целый дюйм длиннее, чем нос моего отца. – – А надо сказать, что нос моего прадеда был во всех отношениях похож на носы мужчин, женщин и детей, которых Пантагрюэль нашел на острове Энназин167. – – Мимоходом замечу, если вы желаете узнать диковинный способ родниться, существующий у такого плосконосого народа, – – вам надо прочитать книгу Рабле: – самостоятельно вы до этого никогда не додумаетесь. – –

– – Он имел форму трефового туза, сэр.

– – На целый дюйм, – продолжал мой прадед, приподняв кверху кончик своего носа большим и указательным пальцами и повторяя свое утверждение, – – на целый дюйм длиннее, чем нос моего отца, мадам. – Вы, должно быть, хотите сказать – вашего дяди, – возразила моя прабабка.

– – Мой прадед признал себя побежденным. – Он расправил бумагу и подписал условие.


^ Глава XXXIII


– – Какую незаконную вдовью пенсию, дорогой мой, выплачиваем мы из нашего маленького состояния! – проговорила моя бабушка, обращаясь к дедушке.

– У отца моего, – отвечал дедушка, – нос был не больше, с вашего позволения, дорогая моя, чем вот этот бугорок на моей руке. – –

А надо вам сказать, что моя прабабка пережила моего дедушку на двенадцать лет; таким образом, в продолжение всего этого времени отцу моему каждые полгода – (в Михайлов день и в Благовещенье) – приходилось выплачивать по сто пятьдесят фунтов вдовьей пенсии.

Не было на свете человека, который выполнял бы свои денежные обязательства с большей готовностью, чем мой отец.

– – – Отсчитывая первые сто фунтов, он бросал на стол одну гинею за другой теми бойкими швырками искреннего доброжелательства, какими способны бросать деньги щедрые, и только щедрые души; но переходя к остальным пяти десяткам – он обыкновенно немедля издавал громкое «Гм!» – озабоченно потирал себе нос внутренней стороной указательного пальца – – осторожно просовывал руку за подкладку своего парика – разглядывал каждую гинею с обеих сторон, когда разлучался с ней, – и редко доходил до конца пятидесяти фунтов, не прибегая к помощи носового платка, которым он вытирал себе виски.

Избавь меня, о милостивое небо, от несносных людей, которые совершенно не считаются со всеми этими импульсивными движениями! – Пусть, никогда – о, никогда – не доведется мне отдыхать под шатрами таких людей, неспособных затормозить свою машину и пожалеть всякого, кто порабощен властью привычек, привитых воспитанием, и предубеждений, унаследованных от предков!

В течение, по крайней мере, трех поколений этот догмат о преимуществе длинных носов постепенно укоренялся в нашем семействе. – Традиция была все время за него, и каждое полугодие укреплению его содействовал Карман ; таким образом, эксцентричность ума моего отца в настоящем случае не могла притязать на всю честь его изобретения, как в случае почти всех других его странных суждений. – Догмат о носах он, можно сказать, в значительной степени всосал с молоком матери. Однако он привнес и свою долю. – Если ошибочное мнение (допустим, что оно было действительно ошибочным) посажено было в нем воспитанием, отец мой его поливал и вырастил до полной зрелости.

Высказывая свои мысли по этому предмету, он часто объявлял, что не понимает, каким образом самый могущественный род в Англии мог бы устоять против непрерывного следования шести или семи коротких носов. – И обратно, – продолжал он обыкновенно, – было бы одной из величайших загадок гражданской жизни, если бы то же самое число длинных и крупных носов, следуя один за другим по прямой линии, не вознесло их обладателей на самые важные посты в королевстве. – Он часто хвастался, что семейство Шенди занимало весьма высокое положение при короле Гарри VIII, но обязано оно было своим возвышением не какой нибудь политической интриге, – говорил он, – а только указанному обстоятельству; – однако, подобно другим семействам, – прибавлял он, – оно испытало на себе превратности судьбы и никогда уже не оправилось от удара, нанесенного ему носом моего прадеда. – Подлинно был он трефовым тузом, – восклицал отец, качая головой, – настолько же никчемным для его несчастного семейства, как карточный туз, вышедший в козыри.

– – Тихонько, тихонько, друг читатель! – – куда это тебя уносит фантазия? – – Даю честное слово, под носом моего прадеда я разумею наружный орган обоняния или ту часть человека, которая торчит на его лице – и которая, по словам художников, в хороших крупных носах и на правильно очерченных лицах должна составлять полную треть последних – если мерить сверху вниз, начиная от корней волос. – –

– – Как тяжело приходится писателю в таких положениях!


^ Глава XXXIV


Великое счастье, что природа наделила человеческий ум такой же благодетельной глухотой и неподатливостью к убеждениям, какая наблюдается у старых собак – – «к выучиванию новых фокусов».

В какого мотылька мгновенно превратился бы величайший на свете философ, если бы читаемые им книги, наблюдаемые факты и собственные мысли заставляли его непрестанно менять убеждения!

Отец мой, как я вам говорил в прошлом году168, был не таков, он этого терпеть не мог. – Он подбирал какое нибудь мнение, сэр, как первобытный человек подбирает яблоко. – Она становится его собственностью – и если он не лишен мужества, то скорее расстанется с жизнью, чем от него откажется. – –

Я знаю, что Дидий, великий цивилист, будет это оспаривать и возразит мне: откуда у вашего первобытного человека право на это яблоко? Ex confesso169, скажет он, – – все находилось тогда в естественном состоянии – и потому яблоко принадлежит столько же Франку, сколько и Джону. Скажите, пожалуйста, мистер Шенди, какую грамоту может он предъявить на него? с какого момента яблоко это сделалось его собственностью? когда он остановил на нем свой выбор? или когда сорвал его? или когда разжевал? или когда испек? или когда очистил? или когда принес домой? или когда переварил? – – или когда – – –? – – Ибо ясно, сэр, что если захват яблока не сделал его собственностью первобытного человека – – то и никакое последующее его действие не могло этого сделать.

– Брат Дидий, – скажет в ответ Трибоний – (а так как борода цивилиста и знатока церковного права Трибония на три с половиной и три восьмых дюйма длиннее бороды Дидия, – я рад, что он за меня заступается и больше не буду утруждать себя ответом), – ведь дело решенное, как вы можете в этом убедиться на основании отрывков из кодексов Григория и Гермогена170 и всех кодексов от Юстиниана и до Луи и Дезо, – что пот нашего лица и выделения нашего мозга такая же наша собственность, как и штаны, которые на нас надеты; – – поскольку же названный пот и т. д. каплет на названное яблоко в результате трудов, потраченных на его поиски и срывание; поскольку, сверх того, он расточается и нерасторжимо присоединяется человеком, сорвавшим яблоко, к этому яблоку, им сорванному, принесенному домой, испеченному, очищенному, съеденному, переваренному и так далее, – – то очевидно, что сорвавший яблоко своим действием примешал нечто свое к яблоку, ему не принадлежавшему, и тем самым приобрел его в собственность; – или, иными словами, яблоко является яблоком Джона.

При помощи такой же ученой цепи рассуждений отец мой отстаивал все свои суждения; он не щадил трудов на их раздобывание, и чем дальше лежали они от проторенных путей, тем бесспорнее было его право на них. – Ни один смертный на них не претендовал; вдобавок, ему стоило таких же усилий состряпать их и переварить, как и вышерассмотренное яблоко, так что они с полным правом могли называться его неотъемлемой собственностью. – – Потому то он так крепко и держался за них зубами и когтями – бросался на все, за что только мог ухватиться, – – словом, окапывал и укреплял их кругом таким же количеством валов и брустверов, как дядя Тоби свои цитадели.

Но ему приходилось считаться с одной досадной помехой – – скудостью необходимых для защиты материалов в случае энергичного нападения, поскольку лишь немногие великие умы употребили свои способности на сочинение книг о больших носах. Клянусь аллюром моей клячонки, это вещь невероятная! и я диву даюсь, когда раздумываю, сколько драгоценного времени и талантов расточено было на куда более ничтожные темы – – и сколько миллионов книг напечатано было на всех языках самыми различными шрифтами и выпущено в самых различных переплетах по вопросам и наполовину столько не содействующим объединению и умиротворению рода человеческого. Тем большее значение придавал отец тому, что можно было еще раздобыть; и хотя он часто потешался над библиотекой дяди Тоби – – – которая, к слову сказать, была Действительно забавна – но это не мешало ему самому собирать все книги и научные исследования о носах с такой же старательностью, как добрый мой дядя Тоби собирал все, что мог найти по фортификации. – – Правдам коллекция отца могла бы уместиться на гораздо меньшем столе – но не по твоей вине, милый мой дядя. – – –

Здесь – – но почему именно здесь – – – скорее, чем в какой нибудь другой части моей истории, – – я не в состоянии сказать; – – а только здесь – – – сердце меня останавливает, чтобы раз навсегда заплатить тебе, милый мой дядя Тоби, дань, к которой меня обязывает твоя доброта. – – Позволь же мне здесь отодвинуть в сторону стул и, опустившись на колени, излить самые горячие чувства любви к тебе и глубочайшего уважения к твоему превосходному характеру, какие добродетель и искренний порыв когда либо воспламеняли в груди племянника. – – – Мир и покой да осенят навеки главу твою! – Ты не завидовал ничьим радостям – – не задевал ничьих мнений. – – Ты не очернил ничьей репутации – – ни у кого не отнял куска хлеба: тихонечко, в сопровождении верного Трима, обежал ты рысцой маленький круг твоих удовольствий, никого не толкнув по дороге; – для каждого человека в горе находилась у тебя слеза – для каждого нуждающегося находился шиллинг.

Пока у меня будет чем заплатить садовнику – дорожка от твоей двери на лужайку не зарастет травой. – Пока у семейства Шенди будет хоть четверть акра земли, твои укрепления, милый дядя Тоби, останутся нетронутыми.


^ Глава XXXV


Коллекция моего отца была невелика, но зато она состояла из редких книг, и это показывало, что он затратил не мало времени на ее составление; отцу, правда, очень посчастливилось сделать удачный почин: достать почти за бесценок пролог Брюскамбиля171 о длинных носах – ибо он заплатил за своего Брюскамбиля всего три полукроны, да и то только благодаря острому зрению букиниста, заметившего, с какой жадностью отец схватил эту книгу. – Во всем христианском мире, – сказал букинист, – – не сыщется и трех Брюскамбилей, если не считать тех, что прикованы цепями в библиотеках любителей. – Отец швырнул деньги с быстротой молнии – сунул Брюскамбиля за пазуху – – и помчался с ним домой с Пикадилли на Кольмен стрит, точно он уносил сокровище, всю дорогу крепко прижимая Брюскамбиля к груди.

Для тех, кто еще не знает, какого пола Брюскамбиль, – – ведь пролог о длинных носах легко мог быть написан и мужчиной и женщиной, – – не лишнее будет, прибегнув к сравнению, – сказать, что по возвращении домой отец мой утешался с Брюскамбилем совершенно так же, ставлю десять против одного, как ваша милость утешалась с вашей первой любовницей – – то есть с утра до вечера – что, в скобках замечу, может быть, и чрезвычайно приятно влюбленному – но доставляет мало или вовсе не доставляет развлечения посторонним. – Заметьте, я не провожу моего сравнения дальше – глаза у отца были больше, чем аппетит, – рвение больше, чем познания, – он остыл – его увлечения разделились – – он раздобыл Пригница – приобрел Скродера, Андреа, Парея, «Вечерние беседы» Буше172 и, главное, великого и ученого Гафена Слокенбергия, о котором мне предстоит еще столько говорить – – что сейчас я не скажу о нем ничего.


^ Глава XXXVI


Ни одна из книжек, которые отец мой с таким трудом раздобывал и изучал для подкрепления своей гипотезы, не принесла ему на первых порах более жестокого разочарования, чем знаменитый диалог между Памфагом и Коклесом, написанный целомудренным пером великого и досточтимого Эразма173, относительно различного употребления и подходящего применения длинных носов. – – Только, пожалуйста, голубушка, если у вас есть хоть малейшая возможность, ни пяди не уступайте Сатане, не давайте ему оседлать в этой главе ваше воображение; а если он все таки изловчится и вскочит на него – – будьте, заклинаю вас, необъезженной кобылицей: скачите, гарцуйте, прыгайте, становитесь на дыбы – лягайтесь и брыкайтесь , пока не порвете подпруги или подхвостника, как Скотинка хворостинка , и не сбросите его милость в грязь. – – Вам нет надобности его убивать. – –

– – А скажите, кто была эта Скотинка хворостинка ? – Какой оскорбительный и безграмотный вопрос, сэр, это все равно как если бы спросили, в каком году (ab urbe condita 174) возгорелась вторая пуническая война. – Кто была Скотинка хворостинка! – Читайте, читайте, читайте, читайте, мой невежественный читатель! читайте, или, – основываясь на изучении великого святого Паралипоменона175 – я вам посоветую лучше сразу же бросить эту книгу; ибо без обширной начитанности, под которой, как известно вашему преподобию, я разумею обширные познания, вы столь же мало способны будете постигнуть мораль следующей мраморной страницы (пестрой эмблемы моего произведения!), как величайшие мудрецы со всей их проницательностью неспособны были разгадать множество мнений, выводов и истин, которые и до сих пор таинственно сокрыты под темной пеленой страницы, закрашенной черным176.


^ Глава XXXVII


«Nihil me poenitet hujus nasi», – сказал Памфаг; – – то есть – «Нос мой вывел меня в люди». – «Nec est, cur poeniteat», – отвечает Коклес; то есть «да и каким образом, черт возьми, мог бы такой нос сплоховать?»

Вопрос, как видите, поставлен был Эразмом, как этого и желал отец, с предельной ясностью; но отец был разочарован, не находя у столь искусного пера ничего, кроме простого установления факта; оно вовсе не было приправлено той спекулятивной утонченностью или той изощренной аргументацией, которыми небо одарило человеческий ум для исследования истины и борьбы за нее со всеми и каждым.

– – – Сначала отец ужасно бранился и фыркал – ведь иметь знаменитое имя чего нибудь да стоит. Но так как автором этого диалога был Эразм, он скоро опомнился и с великим прилежанием перечитал его еще и еще раз, тщательно изучая каждое слово и каждый слог в их самом точном и буквальном значении, – однако ничего Не мог выудить из них этим способом. – Быть может, тут заключено больше, чем сказано, – проговорил отец. – Ученые люди, брат Тоби, не пишут диалогов о длинных носах зря. – – Я изучу мистический и аллегорический смысл – – тут есть над чем поломать голову, братец.

Отец продолжал читать. – – –

Тут я нахожу нужным осведомить ваши преподобия и ваши милости, что помимо разнообразных применений длинных носов в морском деле, перечисляемых Эразмом, автор диалога утверждает, что длинный нос бывает также очень полезен в домашнем обиходе; ведь в случае нужды – и при отсутствии раздувальных мехов, он отлично подойдет ad excitandum focum (для разжигания огня).

Природа была чрезвычайно расточительна, оделяя отца своими дарами, и заронила в него семена словесной критики так же глубока, как и семена всех прочих знаний, – и потому он достал перочинный нож и принялся экспериментировать над фразами, чтобы посмотреть, нельзя ли врезать в них лучший смысл. – Еще одна буква, брат Тоби, – промолвил отец, – и я доберусь до сокровенного смысла Эразма. – Вы уже вплотную подошли к нему, братец, – отвечал дядя, – по совести вам говорю. – – Какой ты быстрый! – воскликнул отец, продолжая скоблить, – я, может быть, еще в семи милях от него. – Нашел, – – проговорил отец, щелкнув пальцами. – Гляди ка, милый брат Тоби, – как ловко я восстановил смысл. – Но ведь вы исковеркали слово, – возразил дядя Тоби. – Отец надел очки – прикусил губу – и в гневе вырвал страницу.


^ Глава XXXVIII


О Слокенбергий! правдивый изобразитель моих disgrazie177, – о печальный предсказатель стольких превратностей и ударов, стегавших меня на самых различных поприщах моей жизни вследствие малости моего носа (другой причины я, по крайней мере, не знаю), – скажи мне, Слокенбергий, какой тайный голос и каким тоном (откуда он явился? как прозвучал в твоих ушах? – уверен ли ты, что его слышал?) – – впервые тебе крикнул: – Ну же – ну, Слокенбергий! посвяти твою жизнь – пренебреги твоими развлечениями – собери все силы и способности существа твоего – – не жалея трудов, сослужи службу человечеству, напиши объемистый фолиант на тему о человеческих носах.

Каким образом весть об этом доставлена была в сенсорий Слокенбергия – – и знал ли Слокенбергий, чей палец коснулся клавиши – – и чья рука раздувала мехи, – – об этом мы можем только строить догадки – – ибо сам Гафен Слокенбергий скончался и уже более девяноста лет лежит в могиле.

На Слокенбергий играли, насколько мне известно, как на каком нибудь из учеников Витфильда178, – – иными словами, сэр, так отчетливо распознавая, который из двух мастеров упражнялся на его инструменте , – что всякие логические рассуждения на этот счет излишни.

– – В самом деле, Гафен Слокенбергий, излагая мотивы и основания, побудившие его потратить столько лет своей жизни на одно это произведение, – в конце своих пролегомен, которые, кстати сказать, должны бы стоять на первом месте – – не помести их переплетчик по недосмотру между оглавлением книги и самой книгой, – Гафен Слокенбергий сообщает читателю, что по достижении сознательного возраста, когда он в состоянии был спокойно сесть и поразмыслить о настоящем месте и положении человека, а также распознать главную цель и смысл его существования, – – или – – чтобы сократить мой перевод, ибо книга Слокенбергия написана по латыни и в этой части довольно таки многословна, – – с тех пор как я, – говорит Слокенбергий, – стал понимать кое что – – или, вернее, что есть что – – и мог заметить, что вопрос о длинных носах трактовался всеми моими предшественниками слишком небрежно, – – я, Слокенбергий, ощутил мощный порыв и услышал в себе громкий голос, властно призывавший меня препоясаться для этого подвига.

Надо отдать справедливость Слокенбергию, он выступил на арену, вооружившись более крепким копьем и взяв гораздо больший разбег, чем все, кто до него выступали на этом поприще, – – и он действительно во многих отношениях заслуживает быть поставленным на пьедестал как образец, которого следует держаться в своих книгах всем писателям, по крайней мере авторам многотомных произведений, – – ибо он охватил, сэр, весь предмет – исследовал диалектически каждую его часть – он довел его до предельной ясности, осветив теми вспышками, что высекались столкновением природных его дарований, – или направив на него лучи своих глубочайших научных познаний – сличая, собирая и компилируя – – выпрашивая, заимствуя и похищая на своем пути все, что было написано и сказано по этому предмету в школах и академиях ученых, – вследствие чего книга Слокенбергия справедливо может рассматриваться не просто как образец – но как исчерпывающий свод и подлинный устав о носах , охватывающий все необходимые или могущие понадобиться сведения о них.

По этой причине я не стану распространяться о множестве (в других отношениях) ценных книг и трактатов из собрания моего отца, написанных или прямо о носах – или лишь косвенно их касающихся; – – таких, например, как лежащий в настоящую минуту передо мной на столе Пригниц, который с бесконечной ученостью и на основании беспристрастнейшего научного обследования свыше четырех тысяч различных черепов в перешаренных им двух десятках покойницких Силезии – сообщает нам, что размеры и конфигурация костных частей человеческих носов любой страны или области, исключая Крымской Татарии, где все носы расплющены большим пальцем, так что о них невозможно составить никакого суждения, – гораздо более сходны, чем мы воображаем; – – различия между ними, по его словам, настолько ничтожны, что не заслуживают упоминания; – – статность же и красота каждого индивидуального носа, то, благодаря чему один нос превосходит другой и получает более высокую оценку, обусловлены хрящевыми и мясистыми его частями, в протоки и поры которых несутся кровь и жизненные духи, подгоняемые пылкостью и силой воображения, расположившегося тут же рядом (исключение составляют идиоты, которые, по мнению Пригница, много лет жившего в Турции, находятся под особым покровительством неба), – – откуда следует, – говорит Пригниц, – и не может не следовать, что пышность носа прямо пропорциональна пышности воображения его носителя.

По той же самой причине, то есть потому, что все это можно найти у Слокенбергия, я ничего не говорю и о Скродерии (Андреа), который, как всем известно, с таким жаром накинулся на Пригница – – доказывая на свой лад, сначала логически, а потом при помощи ряда упрямых фактов, что «Пригниц чрезвычайно удалился от истины, утверждая, будто фантазия рождает нос, тогда как наоборот – нос рождает фантазию».

– Тут ученые заподозрили Скродерия в некоем непристойном софизме – и Пригниц стал громко кричать на диспуте, что Скродерий подсунул ему эту мысль, – но Скродерий продолжал поддерживать свой тезис. – –

Отец между тем колебался, чью сторону ему принять в этом деле; как вдруг Амвросий Парей в один миг решил дело и вывел отца из затруднения, разом ниспровергнув обе системы, как Пригница, так и Скродерия.

Будьте свидетелем. – –

Я не сообщаю ученому читателю ничего нового – дальнейшим своим рассказом я только хочу показать ученым, что и сам знаю эту историю. – –

Названный Амвросий Парей, главный хирург и носоправ французского короля Франциска IX, был в большой силе у него и у двух его предшественников или преемников (в точности не знаю) и – если не считать промаха, допущенного им в истории с носами Тальякоция179 и в его способе их приставлять, – признавался всей коллегией врачей того времени наиболее сведущим по части носов, превосходившим всех, кто когда нибудь имел с ними дело.

Этот самый Амвросий Парей убедил моего отца, что истинной и действительной причиной обстоятельства, которое привлекло к себе всеобщее внимание и на которое Пригниц и Скродерий расточили столько учености, остроумия и таланта, – является нечто совсем иное – длина и статность носа обусловлены попросту мягкостью и дряблостью груди кормилицы – так же как приплюснутость и крохотность плюгавых носов объясняется твердостью и упругостью этого питающего органа у здоровых и полных жизни кормилиц; – такая грудь хотя и украшает женщину, однако губительна для ребенка, ибо его нос настолько ею сплющивается, нажимается, притупляется и охлаждается, что никогда не доходит ad mensuram suam legitimam180; – – но в случае дряблости или мягкости груди кормилицы или матери – уходя в нее, – говорит Парей, – как в масло, нос укрепляется, вскармливается, полнеет, освежается, набирается сил и приобретает способность к непрерывному росту181.

У меня есть только два замечания по поводу Парея: я отмечаю, во первых, что он все это доказывает и объясняет с величайшим целомудрием и в самых пристойных выражениях, – да сподобится же душа его за это вечного мира и покоя!

И во вторых, что помимо победоносного сокрушения систем Пригница и Скродерия – – гипотеза Амвросия Парея сокрушила одновременно систему мира и гармонии, царивших в нашем семействе, и в продолжение трех дней сряду не только сеяла раздор между моими отцом и матерью, но также опрокидывала вверх дном весь наш дом и все в нем, за исключением дяди Тоби.

Столь забавный рассказ о том, как поссорился муж со своей женой, верно, никогда еще, ни в какую эпоху и ни в какой стране не проникал наружу через замочную скважину выходной двери!

Моя матушка, надо вам сказать – – но мне надо сначала сказать вам пятьдесят более нужных вещей – я ведь обещал разъяснить сотню затруднений – тысяча несчастий и домашних неудач кучей валятся на меня одно за другим – – корова вторглась (на другой день утром) в укрепления дяди Тоби и съела два с половиной рациона травы, вырвав вместе с ней дерн, которым обложен был его горнверк и прикрытый путь, – Трим желает во что бы то ни стало предать ее военному суду – корове предстоит быть расстрелянной – Слопу быть распятым – мне самому отристрамиться и уже при крещении обратиться в мученика – – какие же мы все жалкие неудачники! – надо меня перепеленать – – однако некогда терять время на сетования. – Я покинул отца лежащим поперек кровати с дядей Тоби возле него в старом, обитом бахромой кресле и пообещал вернуться к ним через полчаса, а прошло уже тридцать пять минут. – – В такое затруднительное положение, верно, никогда еще не попадал ни один несчастный автор; ведь мне надо, сэр, закончить фолиант Гафена Слокенбергия – передать разговор между моим отцом и дядей Тоби о том, как решают вопрос Пригниц, Скродерий, Амвросий Парей, Понократ и Грангузье182, – перевести один рассказ Слокенбергия, а у меня уже просрочено целых пять минут! – Бедная моя голова! – О, если бы враги мои видели, что в ней творится!


^ Глава XXXIX


Более забавной сцены не бывало в нашем семействе. – – – Чтобы воздать ей должное – – – я снимаю здесь колпак и кладу его на стол возле самой чернильницы: это придаст выступлению моему по затронутому вопросу больше торжественности – – быть может, моя любовь и слишком пристрастное отношение к моим умственным способностям меня ослепляют, но я искренне думаю, что верховный творец и зиждитель всех вещей никогда еще (или, по крайней мере, в тот период времени, когда я сел писать эту историю) не создавал и не собирал воедино семейства – – в котором характеры были бы вылеплены или противопоставлены в этом смысле драматически более удачно, чем в нашем, или которое было бы столь щедро наделено или одарено уменьем разыгрывать такие бесподобные сцены и способностью непрерывно их разнообразить с утра до вечера, как семейство Шенди .

Но самой забавной из таких сцен на нашем домашнем театре была, повторяю, сцена – частенько разыгрывавшаяся из за этого самого вопроса о длинных носах – – – особенно когда воображение моего отца распалялось его изысканиями и он непременно желал также распалить воображение дяди Тоби.

Дядя Тоби всячески шел отцу навстречу при таких его попытках; с бесконечным терпением часами высиживал он, куря свою трубку, между тем как отец трудился над его головой, пробуя и так и этак внедрить в нее гипотезы Пригница и Скродерия.

Были ли они выше понимания дяди Тоби – – или находились с ним в противоречии – или мозг его подобен был сырому труту, из которого невозможно добыть ни одной искры, – или был слишком загружен подкопами, минами, блиндами, куртинами и другими военными сооружениями, мешавшими дяде ясно разобраться в доктринах Пригница и Скродерия, – я не знаю – пусть схоластики – кухонные мужики, анатомы и инженеры передерутся из за этого между собой. – –

Худо, конечно, тут было то, что каждое слово Слокенбергия отцу приходилось переводить для дяди Тоби с латинского, в котором отец был не очень силен, отчего перевод его не всегда оказывался безукоризненным – и преимущественно там, где требовалась полная точность. – Это, естественно, влекло за собой другую беду: – когда отец особенно усердствовал в своих стараниях открыть дяде Тоби глаза – – мысли его настолько же опережали перевод, насколько перевод опережал мысли дяди Тоби; – – разумеется, как то, так и другое мало способствовало понятности наставлений моего отца.


Глава XL


Дар логически мыслить при помощи силлогизмов – я разумею у человека – ибо у высших существ, таких, как ангелы и бесплотные духи, – все это делается, с позволения ваших милостей, как мне говорят, посредством интуиции 183; – низшие же существа, как хорошо известно вашим милостям, – – умозаключают посредством своих носов; впрочем, есть такой плавающий по морям (правда, не совсем спокойно) остров, обитатели которого, если мои сведения меня не обманывают, одарены замечательной способностью умозаключать точно таким же способом, нередко достигая при этом отличных результатов. – – Но это к делу не относится. – –

Дар проделывать это подобающим для нас образом – или великая и главнейшая способность человека умозаключать состоит, как учат нас логики, в нахождении взаимного соответствия или несоответствия двух идей при посредстве третьей (называемой medius terminus184); совсем так, как кто нибудь, по справедливому замечанию Локка185, с помощью ярда находит у двух кегельбанов одинаковую длину, равенство которой не может быть обнаружено путем их сопоставления .

Если бы этот великий мыслитель обратил взоры на дядю Тоби и понаблюдал за его поведением, когда отец развивал свои теории носов, – как внимательно он прислушивается к каждому слову – и с какой глубокой серьезностью созерцает длину своей трубки каждый раз, когда вынимает ее изо рта, – – как подробно ее осматривает, держа между указательным и большим пальцем, сначала сбоку – потом спереди – то так, то этак, во всех возможных направлениях и ракурсах, – – то он пришел бы к заключению, что дядя Тоби держит в руках medius terminus и измеряет им истинность каждой гипотезы о длинных носах в том порядке, как отец их перед ним выкладывал. Это, в скобках замечу, было больше, нежели желал мой отец, – цель его философских лекций, стоивших ему такого труда, – заключалась в том, чтобы дать дяде Тоби возможность понять – – – а вовсе не обсуждать , – – в том, чтобы он мог держать граны и скрупулы учености – – а вовсе не взвешивать их. – – Дядя Тоби, как вы увидите в следующей главе, обманул оба эти ожидания.


^ Глава XLI


– Как жаль, – воскликнул в один зимний вечер мой отец, промучившись три часа над переводом Слокенбергия, – как жаль, – воскликнул отец, закладывая в книгу бумажную полоску от мотка ниток моей матери, – как жаль, брат Тоби, что истина окапывается в таких неприступных крепостях и так стойко держится, что иногда ее невозможно взять даже после самой упорной осады. – –

Но тут случилось, как не раз уже случалось раньше, что фантазия дяди Тоби, не находя для себя никакой пищи в объяснениях моего отца по поводу Пригница, – – – унеслась незаметно на лужайку с укреплениями; – – тело его тоже было бы не прочь туда прогуляться – – так что, будучи с виду глубокомысленно погруженным в свой medius terminus, – – дядя Тоби в действительности столь же мало воспринимал рассуждения моего отца со всеми его «за» и «против», как если бы отец переводил Гафена Слокенбергия с латинского языка на ирокезский. Но произнесенное отцом образное слово осада волшебной своей силой вернуло назад фантазию дяди Тоби с быстротой звука, раздающегося вслед за нажатием клавиши, – дядя насторожился – и отец, увидя, что он вынул изо рта трубку и придвигает свое кресло поближе к столу, словно желая лучше слышать, – отец с большим удовольствием повторил еще раз свою фразу – – – с той только разницей, что исключил из нее образное слово осада , дабы оградить себя от кое каких опасностей, которыми оно ему угрожало.

– Как жаль, – сказал отец, – что истина может быть только на одной стороне, брат Тоби, – если поразмыслить, сколько изобретательности проявили все эти ученые люди в своих решениях о носах. – – Разве носы можно порешить? – возразил дядя Тоби.

Отец с шумом отодвинул стул – – встал – надел шляпу – – в четыре широких шага очутился перед дверью – толчком отворил ее – наполовину высунул наружу голову – захлопнул дверь – не обратил никакого внимания на скрипучую петлю – вернулся к столу – выдернул из книги Слокенбергия бумажную закладку от мотка моей матери – поспешно подошел к своему бюро – медленно вернулся назад – обмотал матушкину бумажку вокруг большого пальца – расстегнул камзол – бросил матушкину бумажку в огонь – раскусил пополам ее шелковую подушечку для булавок – набил себе рот отрубями – разразился проклятиями; – но заметьте! – проклятия его целили в мозг дяди Тоби – – уже и без того порядком задурманенный – – проклятия отца были заряжены только отрубями – но отруби, с позволения ваших милостей, служили не более как порохом для пули.

К счастью, припадки гнева у моего отца бывали непродолжительны; ибо, покуда они длились, они не давали ему ни минуты покоя; и ничто так не воспламеняло моего отца, – это одна из самых неразрешимых проблем, с которыми мне когда либо приходилось сталкиваться при наблюдениях человеческой природы, – ничто не оказывало такого взрывчатого действия на его гнев, как неожиданные удары, наносимые его учености простодушно замысловатыми вопросами дяди Тоби. – – Даже если бы десять дюжин шершней разом ужалили его сзади в сто двадцать различных мест – он бы не мог проделать большего количества безотчетных движений в более короткое время – или прийти в такое возбуждение, как от одного несложного вопроса в несколько слов, некстати обращенного к нему, когда, позабыв все на свете, он скакал на своем коньке.

Дяде Тоби это было все равно – он с невозмутимым спокойствием продолжал курить свою трубку – в сердце его никогда не было намерения оскорбить брата – и так как голова его редко могла обнаружить, где именно засело жало, – – он всегда предоставлял отцу заботу остывать самостоятельно. – – В настоящем случае для этого потребовалось пять минут и тридцать пять секунд.

– Клянусь всем, что есть на свете доброго! – воскликнул отец, когда немного пришел в себя, заимствуя свою клятву из свода Эрнульфовых проклятий – (хотя, надо отдать отцу справедливость, он реже, чем кто нибудь, этим грешил, как правильно сказал доктору Слопу во время беседы об Эрнульфе). – – Клянусь всем, что есть доброго и великого, братец Тоби, – сказал отец, – если бы не философия, которая оказывает нам такую могущественную поддержку, – вы бы вывели меня из терпения. – Помилуйте, под решениями о носах, о которых я вам говорил, я разумел, – и вы могли бы это понять, если бы удостоили меня капельки внимания, – разнообразные объяснения, предложенные учеными людьми самых различных областей знания, относительно причин коротких и длинных носов. – Есть одна только причина, – возразил дядя Тоби, – почему у одного человека нос длиннее, чем у другого: такова воля божья. – Это решение Грангузье186, – сказал отец. – Господь бог, – продолжал дядя Тоби, возведя очи к небу и не обращая внимания на слова отца, – создатель наш, творит и складывает нас в таких формах и пропорциях для таких целей, какие согласны с бесконечной его мудростью. – – Это благочестивое объяснение, – воскликнул отец, – но не философское – в нем больше религии, нежели здравого смысла. – Немаловажной чертой в характере дяди Тоби было то – – что он боялся бога и относился, с уважением к религии. – – Вот почему, как только отец произнес свое замечание, – дядя Тоби принялся насвистывать Лиллибуллиро с еще большим усердием (хотя и более фальшиво), чем обыкновенно. – –

А что сталось с бумажной полоской от мотка ниток моей матери?


^ Глава XLII


Нужды нет – – в качестве швейной принадлежности бумажная полоска от мотка ниток могла иметь некоторое значение для моей матери – она не имела никакого значения для моего отца в качестве закладки в книге Слокенбергия. Каждая страница Слокенбергия была для отца неисчерпаемой сокровищницей знания – раскрыть его неудачно отец не мог – а закрывая книгу, часто говорил, что хотя бы погибли все искусства и науки на свете вместе с книгами, в которых они изложены, – – хотя бы, – говорил он, – мудрость и политика правительств забыты были из за неприменения их на практике и было также предано забвению все, что государственные люди писали или велели записать относительно сильных и слабых сторон дворов и королевской власти, – и остался один только Слокенбергий, – даже и в этом случае, – говорил отец, – его бы за глаза было довольно, чтобы снова привести мир в движение. Да, он был подлинным сокровищем, сводом всего, что надо было знать о носах и обо всем прочем! – – Утром, в полдень и вечером служил Гафен Слокенбергий отдохновением и усладой отца – отец всегда держал его в руках – вы бы об заклад побились, сэр, что это молитвенник, – так он был истрепан, засален, захватан пальцами на каждой странице, от начала и до конца.

Я не такой слепой поклонник Слокенбергия, как мой отец; – в нем, несомненно, есть много ценного; но, на мой взгляд, лучшее, не скажу – самое поучительное, но самое занимательное в книге Гафена Слокенбергия – его повести – – а так как был он немец, то многие из них не лишены выдумки, – – повести эти составляют вторую часть, занимающую почти половину его фолианта, и разделены на десять декад, по десяти повестей в каждой декаде. – – Философия зиждется не на повестях, и Слокенбергий, конечно, совершил оплошность, выпустив их в свет под таким заглавием! – Некоторые из его повестей, входящие в восьмую, девятую и десятую декады, я согласен, являются скорее веселыми и шуточными, чем умозрительными, – но, в общем, ученым следует на них смотреть как на ряд самостоятельных фактов, которые все так или иначе вращаются вокруг главного стержня его предмета, все были собраны им с большой добросовестностью и присоединены к основному труду в качестве пояснительных примеров к учению о носах.

Времени у нас довольно – и я, если позволите, мадам, расскажу вам девятую повесть из его десятой декады.



7257185438199350.html
7257341974567062.html
7257510295044236.html
7257633369403322.html
7257794946181993.html