НА ИДЕАЛИЗИРУЮЩИЙ ПЕРЕНОС - Хайнц Кохут Анализ самости системный подход к лечению нарциссических нарушений личности...

^ НА ИДЕАЛИЗИРУЮЩИЙ ПЕРЕНОС

По всей видимости, основные реакции аналитика (включая его контрпереносы) при анализе нарциссических наруше­ний обусловлены его собственным нарциссизмом и, в част­ности, его собственными неустраненными нарциссическими нарушениями. Эти феномены, по существу, не отличаются от феноменов, возникающих у анализанда, и они будут здесь рассматриваться лишь постольку, поскольку они возникают у аналитика в ответ на имеющие четкие рамки трансфе-рентные констелляции нарциссического пациента. Поэтому разнообразные реакции, проявляемые аналитиком, когда он сталкивается с активацией у пациента идеализированного родительского имаго при идеализирующем переносе, будут рассматриваться отдельно от реакций, которые возникают в том случае, когда грандиозная самость пациента оказы­вается в фокусе аналитической работы при зеркальном переносе (см. главу 11).

Я начну обсуждение реакций аналитика на идеализи­рующий перенос анализанда с конкретного примера.

Не так давно я консультировал коллегу по поводу затя­нувшегося тупикового положения в анализе молодой жен­щины (мисс М.), которое, по-видимому, существовало с самого начала лечения и сохранялось на протяжении двух лет работы. Несмотря на то, что он предоставил мне информативный обзор того, как складывалась жизнь па­циентки и проходил анализ, первое время я не мог опре­делить причину этого тупика, и поскольку у пациентки, эмоционально выхолощенной, бездеятельной и нераз­борчивой в знакомствах женщины, выявилось тяжелое серьезное нарушение способности к установлению глубо­ких объектных отношений, а в анамнезе было установлено наличие тяжелых травм в детском возрасте, первоначаль­но я был склонен согласиться с аналитиком в том, что зна­чительно выраженные иарциссические фиксации препят-

ствовали установлению того минимума переносов, без ко­торых проведение анализа было невозможно. Вместе с тем симпатия к аналитику и заинтересованность в лечении противоречили такой пессимистической оценке; и тем не менее тупиковое положение, по всей видимости, воз­никло уже в самом начале лечения. Поэтому я попросил аналитика рассказать мне о первых часах анализа, обратив особое внимание на действия, которые могли быть вос­приняты пациенткой как отвержение.

К числу наиболее ранних трансферентных проявлений относилось несколько сновидений пациентки (которая была католичкой), содержавших образ вдохновенного, идеалистичного священника. Хотя эти ранние сновидения не были интерпретированы, аналитик вспомнил — вопреки некоторому сопротивлению, — что сказал пациентке, что он не католик. По всей видимости, он сказал об этом не в ответ на ее сновидения, а для того, чтобы хоть как-то ознакомить ее с актуальной ситуацией, поскольку, на его взгляд, чувство реальности у пациентки было слабым. Это событие, должно быть, оказалось очень важным для пациентки. Позднее мы поняли, что в качестве первого пробного шага при установлении переноса пациентка воссоздала установку идеализирующей религиозной преданности, существовав­шей в начале подросткового возраста, которая в свою очередь представляла собой реактивацию смутного благо­говейного страха и восхищения, пережитого в раннем детстве. Последующий материал из анализа пациентки привел нас к выводу, что эти ранние идеализации представ­ляли собой попытку избежать угрозы причудливых фанта­зий и напряжений, вызванных травматической стимуля­цией и фрустрацией со стороны ее страдавших тяжелой патологией родителей. Однако неосторожное замечание аналитика о том, что он не католик, то есть что он не такой человек, как священник из ее сновидений, что он не яв­ляется идеализированным благополучным и здоровым вариантом своей пациентки, — было воспринято ею как отвержение и привело к той тупиковой аналитической ситуации, которую после нескольких консультаций по по­воду пациентки и реакций на нее аналитика в дальнейшем удалось во многом преодолеть.

Я не фокусируюсь ни на специфическом значении исходного (идеализирующего) переноса, ни на специ­фическом воздействии ошибки аналитика — в данном случае она могла быть отчасти спровоцирована пациент­кой — в процессе анализа; мне бы хотелось здесь объяс­нить симптом контрпереноса. Отдельное наблюдение не позволяет сделать надежного вывода, однако сочетание факторов (среди них и то, что я наблюдал аналогичные эпизоды; один из них, произошедший со студентом, кото­рый проводил анализ под моим наблюдением, был почти идентичным) позволяет мне предложить следующее впол­не убедительное объяснение. Аналитически неоправдан­ное отвержение идеализирующих установок пациента обычно обусловлено защитным отражением болезненного нарциссического напряжения (переживаемого как сму­щение, застенчивость, стыд и даже приводящего иногда к ипохондрической озабоченности), которое возникает у аналитика, когда вытесненные фантазии его грандиоз­ной самости стимулируются идеализацией со стороны пациента.

Особенно часто чувство неловкости у аналитика, идеа­лизированного пациентом, возникает тогда, когда идеали­зация происходит рано и быстро, то есть когда она оказы­вает для аналитика неожиданной, и у него нет времени, чтобы эмоционально подготовиться к своим собственным реакциям на внезапный прорыв нарциссического идеализи­рующего либидо пациента. Разумеется, некоторый диском­форт, когда человек оказывается объектом явной и грубой лести, является универсальным феноменом (что вошло в поговорку: «Лесть в глаза унижает»), и поэтому даже те аналитики, которые не страдают чрезмерной нарцис-сической уязвимостью, могут испытывать искушение про­тиводействовать восхищению со стороны своих пациентов. Если такой чрезмерной уязвимости не существует, то эти реакции будут находиться под контролем и постепенно заменятся реакциями и установками, которые в большей мере соответствуют надлежащему развертыванию идеали­зирующего переноса (и внутреннему сопротивлению ему со стороны пациента), а также развитию аналитического процесса. Если же аналитик недостаточно осознает свою

неспособность терпеть нарциссическое напряжение и, в частности, если у него (вследствие идентификации и подражания или сама по себе) сформировалась стабиль­ная контртрансферентная установка, обусловленная его квазитеоретическими убеждениями или особыми харак­терологическими защитами, или (как это чаще всего и бы­вает) обусловленная и тем, и другим, то его эффективность в лечении некоторых групп нарциссических нарушений личности заметно снижается.

Не так уж важно, является ли отвержение идеализации пациента резким, что случается редко, или едва заметным (как в указанном случае), что случается довольно часто, или — что случается чаще всего — оно завуалировано корректными, но преждевременными генетическими и динамическими интерпретациями (например, преждевременным привле­чением внимания пациента к идеализированным фигурам из его прошлого или указанием на его враждебные импульсы и высокомерие, которые, возможно, лежат в основе идеали­зирующих представлений). Отвержение может выражаться в едва заметном излишнем стремлении аналитика к объек­тивности или в его голосе, в котором не чувствуется тепла; оно может также проявляться в тенденции к подшучиванию над восхищающимся пациентом или в высмеивании нарцис-сической идеализации в добродушной и шутливой манере. (См. в этой связи Kubie, 1971.)

Здесь можно добавить, что именно нарциссическая уязвимость побуждает многих чересчур веселых людей использовать эти специфические характерологические защиты, то есть они постоянно пытаются справиться со своим нарциссическим напряжением (включая напря­жение, порождаемое нарциссическим гневом) с помощью обесценивающих ситуацию и самоуничижительных шуток. (О различиях с точки зрения метапсихологии нарциссизма между веселостью и сарказмом, с одной стороны, и насто­ящим чувством юмора — с другой, см. Kohut, 1966a.)

И, наконец, чтобы завершить рассмотрение различ­ных способов, которыми аналитик может защищаться от открытой идеализации со стороны пациента, чувствуя себя подавленным своим собственным нарциссическим напряжением (или из-за которых он может не заметить

защиты, которыми пациент маскирует проявления тера­певтической реактивации идеализированного родитель­ского имаго), укажем на то, что нецелесообразно и даже опасно подчеркивать достоинства пациента в то время, когда он предпринимает попытку идеализирующего рас­ширения прочно укоренившихся нарциссических по­зиций и чувствует свою незначительность в сравнении с терапевтом — каким бы привлекательным ни казалось выражение аналитиком своего уважения к пациенту. Таким образом, на стадиях анализа нарциссических нару­шений личности, когда начинает зарождаться идеали­зирующий перенос, существует только одна правильная аналитическая установка — принятие восхищения.

Обусловлены ли эти ошибки, совершаемые аналитиком в ответ на проявления идеализирующего переноса, эндо-психическими констелляциями его психического аппарата, которые следовало бы назвать контрпереносами? Этот вопрос, который, надо добавить, может возникнуть также в связи с аналогичными феноменами, возникающими в про­цессе анализа реактивированной грандиозной самости при зеркальном переносе, приводит нас к ряду сложных, но те­перь уже знакомых проблем. Я опять-таки не буду останав­ливаться на тех моментах, которые связаны со значением термина «перенос», то есть на том, примем ли мы этот термин как относящийся к клиническому феномену, пони­маемому в его динамическом и генетическом аспектах, или в дополнение к тому, о чем говорилось выше, мы будем настаивать на более строгом метаисихологическом опреде­лении в рамках топографического, структурного и психо­экономического подходов (главы 8 и 9). Здесь я рассмотрю лишь более узкий вопрос: вызваны ли реакции аналитика прежде всего текущим напряжением или же его ошибочные реакции обусловлены особой постоянно существующей уязвимостью, которая связана с опасной мобилизацией специфических вытесненных бессознательных констел­ляций. Поскольку, по моему мнению, реакции аналитика мохуг объясняться каждым из вышеупомянутых причинных факторов, на этот вопрос нельзя дать общего ответа — к нему можно прийти лишь в результате аналитического исследования индивидуальных случаев.

Материал, полученный из анализа моих коллег, зани­мавшихся психоаналитическим лечением нарциссических личностей, а также мой собственный опыт самоанализа убе­дили меня в том, что эти ошибочные реакции могут быть связаны с любой из точек широкого спектра — от (а) от­дельных защитных реакций на ситуацию кратковременно возникшего напряжения до (б) реакций, являющихся со­ставной частью глубоко укоренившихся установок, связан­ных с контриереносом. В первом случае объяснение супер­визора или консультанта либо собственный самоанализ аналитика, проведенный по горячим следам, обычно помо­гают исправить ситуацию, если аналитик понимает значе­ние идеализирующего переноса и не препятствует спонтан­ному развертыванию аналитической ситуации. Временные затруднения в его работе объясняются в этих случаях тем, что, как отмечалось выше, определенная степень нарцис-сической уязвимости является универсальным феноменом и что открытая похвала и восхищение (особенно предвос­хищаемое напряжение, когда ожидается нарциссическая стимуляция) вызывают у большинства воспитанных людей дискомфорт и заставляют их защищаться. Однако специ­фическое глубоко укоренившееся сопротивление проявле­нию целостной идеализирующей установки можно распо­знать не только благодаря тому, что простые объяснения оказываются недостаточными для изменения вредоносной позиции аналитика, но и нередко благодаря характерным особенностям и ригидности ответов аналитика. Например, он может быть убежден, что за желанием пациента восхи­щаться аналитиком всегда скрывается враждебность; он мо­жет считать, что поддержание благоприятного раппорта с пациентом требует, чтобы аналитик проявлял скромность п реализм, и т.д. Поскольку одно из двух этих предполо­жений действительно может быть верным, если аналитик не имеет дела с идеализирующим переносом, его ошибку нельзя продемонстрировать, не указав на то, что она была совершена из-за ослабления профессиональной воспри­имчивости и эмпатической чувствительности. Обычно :>ти чувства становятся особенно явными, когда аналитику не удается постичь очевидное значение выражения па­циентом того, что аналитик его не понял. Если опытный

аналитик путает преувеличенную похвалу со стороны па­циента, сопровождающуюся намеками на бессознательную враждебность, с робкими попытками идеализации, кото­рые предпринимает анализанд (например, в своих сновиде­ниях), когда начинает устанавливаться идеализирующий перенос, то в этом случае, несомненно, должны быть за­действованы вызывающие нарушение (бессознательные) факторы. Столь же очевидно, что автоматический акцент в самом начале анализа на реализме аналитика при идеали­зации со стороны пациента нельзя объяснить ни чем иным, как желанием аналитика возразить в ответ на первые при­знаки проявления эдиповых стремлений у пациента, что он не является его родителем.

В письме Бинсвангеру (от 20 февраля 1913 года) Фрейд высказался о проблеме контрпереноса, которую он считал «одной из самых технически сложных в психоанализе», следующим образом. «То, что мы даем пациенту, — писал Фрейд, — должно предоставляться сознательно, а затем по мере необходимости проявляться в большей или мень­шей степени. Иногда в очень большой...» Далее Фрейд формулирует важнейший принцип: «Давать кому-то слиш­ком мало из-за того, что слишком сильно его любишь, означает — быть несправедливым к пациенту и совершать техническую ошибку» (Binswanger, 1956, р. 50).

Предыдущие рассуждения позволяют провести парал­лель между анализом нарциссических нарушений лич­ности и приведенным утверждением Фрейда по поводу контрпереносов при анализе неврозов переноса. Если при анализе невроза переноса реактивированные инцестуоз-ные объектно-либидинозные потребности пациента вы­зывают у аналитика сильное ответное чувство, которое им не осознается и не понимается, то он может формально и равнодушно отнестись к желаниям пациента, либо от­вергнуть их любым другим способом, либо даже их не за­метить. Во всяком случае его Эго не будет свободным в выборе ответа, соответствующего требованиям анализа, и он не будет способен, как это выразил Фрейд, созна­тельно предоставлять то, что он дает пациенту «по мере необходимости... в большей или меньшей степени...» Аналогичная ситуация может возникнуть при анализе

нарциссических нарушений личности, когда реактивация идеализированного родительского имаго вынуждает ана-лизанда воспринимать аналитика как воплощение идеали­зированного совершенства. Если аналитик не приходит к согласию со своей собственной грандиозной самостью, то он может отреагировать на идеализацию сильнейшим возбуждением своих бессознательных грандиозных фанта­зий. Под их давлением может произойти усиление защит, которые будут подкрепляться и конкретизироваться в от-нержении аналитиком идеализирующего переноса па­циента. Если защитная установка аналитика становится хронической, то возникает препятствие к установлению необходимого идеализирующего переноса и, как следст-ние, постепенного процесса переработки, сопровожда­ющегося преобразующей интернализацией в области идеализированного родительского имаго, не происходит. (-ужение свободы «рабочего Эго» аналитика (Fliess, 1942) обусловлено его неспособностью выдерживать специфи­ческие нарциссические требования пациента. Если пере­фразировать Фрейда, он не может позволить себе быть идеализированным «по мере необходимости... в большей пли меньшей степени».

Постепенное аналитическое устранение идеализиру­ющего переноса, происходящее на протяжении долгих периодов переработки (обычно на поздних стадиях ана­лиза), подвергает аналитика еще одному эмоциональному испытанию в этой области. Как уже отмечалось, в началь­ной фазе аналитик может почувствовать себя задавленным «пойми активированными нарциссическими фантазиями; мл завершающей стадии он может испытывать чувство |>биды из-за того, что пациент, который прежде его идеа-шзировал, теперь стал относиться к нему с меньшим пиететом.

Чрезмерная придирчивость и принижение аналитика иногда также встречаются на ранних этапах анализа в ка­честве защит против установления идеализирующего пере­носа. 11роницательному аналитику обычно нетрудно распо-шдть гонко замаскированное восхищение, которое в этих i i\ чаях скрывается за критическим отношением пациента. Разумеется, эти защиты требуют иного технического

подхода и вызывают у аналитика иные реакции, нежели нападки на него, предшествующие и сопутствующие отводу идеализирующего либидо. Понимание того, что он имеет дело с защитами пациента против установления идеализи­рующего переноса, как правило, предохраняет аналитика от развития неблагоприятных реакций, способных нару­шить его аналитическую позицию.

Однако нападки пациента на аналитика, встречающи­еся в периоды переработки на поздних стадиях анализа, и в самом деле подвергают его тяжелым эмоциональным испытаниям, поскольку большинство пациентов (в связи с их болезненным разочарованием в период проверки реальности, предшествующей отводу нарциссического либидо от аналитика) могут фиксироваться на некоторых действительных эмоциональных, интеллектуальных, фи­зических и социальных недостатках аналитика. Тем не ме­нее, по моему опыту, серьезные трудности в этой области (то есть реакции аналитика, ставящие под сомнение успех анализа) возникают нечасто. Относительная безвредность реакций, возникающих у аналитика в ответ на нападки пациента в процессе переработки последним своих идеа­лизации, объясняется рядом причин. Если нарциссиче-ская уязвимость аналитика велика (и особенно если его умения и опыт аналитического лечения нарциссических расстройств недостаточны), то у его пациентов не будет возможности достичь стадии, на которой можно систе­матически проработать идеализирующий перенос, и, сле­довательно, не наступит фаза, в которой происходит постепенный отвод нарциссического либидо от аналити­ка. Но если систематический процесс переработки в этой области приведен в действие, то сочетание двух факто­ров — (а) ослабления к этому времени склонности па­циента отвечать на ошибки аналитика чем-то большим, чем кратковременное нарциссическое и донарциссиче-ское эмоциональное отстранение, и (б) способности аналитика восстанавливать психическое равновесие па­циента после того, как он отыграл свое раздражение, вызванное эмоциональной холодностью или неверными интерпретациями аналитика, — смягчает вредное воз­действие реакций аналитика, которые могут вызывать

затруднения. Кроме того, отвод пациентом идеализиру­ющего катексиса происходит не так быстро, как происхо­дила первоначальная временная идеализация, и придир­чивость пациента обычно перемежается со спонтанным возвращением к прежней идеализирующей установке. Таким образом, аналитик начинает осознавать эти чередо­вания восхищения и презрения и становится способным с оптимальной объективностью относиться к нападкам на него пациента, поскольку может понять их в контексте потребностей аиализанда, возникающих во время анали­тического процесса. Он поймет динамическую взаимо­связь между нападками на него пациента, ослаблением идеализирующих катексисов и постепенным усилением определенных интернализированных нарциссических структур (например, идеалов пациента). Удовлетворение от достигнутого прогресса в решении трудной терапевти­ческой задачи и интеллектуальное удовольствие от пони­мания того, каким образом он был достигнут, представ­ляет собой эмоциональное вознаграждение, которое поддерживает аналитика в те моменты, когда аналити­ческий процесс становится для него особенно напря­женным.

ГЛАВА 11. Некоторые реакции аналитика

^ НА ЗЕРКАЛЬНЫЙ ПЕРЕНОС

То, что относилось к переживаниям аналитика и его пове­дению при реактивации идеализированного родитель­ского имаго, относится и к его эмоциональным реакциям на требования терапевтически мобилизованной грандиоз­ной самости пациента: эти реакции обусловлены не только профессиональным опытом аналитика, относящимся к анализу нарциссических нарушений, но и — зачастую в решающей степени — его личностью и текущим психи­ческим состоянием. Кроме того, мы не должны забывать, что терапевтическая мобилизация грандиозной самости имеет разные формы проявления и что соответствующие состояния, по своей форме похожие на перенос, пред­ставляют собой отличающиеся друг от друга клинические картины, которые ставят перед аналитиком разные эмо­циональные задачи.

Так, например, при зеркальном переносе в строгом значении термина аналитик является четко обозначенной мишенью для удовлетворения потребностей пациента в отражении, восхищении и одобрении его эксгибицио­низма и величия. Но если терапевтическая реактивация грандиозной самости пациента приводит анализанда к вос­приятию аналитика в качестве второго «я» или близнеца и — тем более — если распространившаяся грандиозная самость анализанда начинает воспринимать репрезента­цию аналитика как часть себя (слияние), то тогда эмоцио­нальные требования к аналитику имеют совершенно иную природу. При зеркальном переносе в узком значении слова пациент признает присутствие аналитика лишь в опреде­ленных пределах: он осознает аналитика постольку, по­скольку тот выполняет свои функции с точки зрения нар­циссических потребностей пациента; пациент настаивает па том, чтобы действия аналитика были сосредоточены целиком на этих потребностях, и отвечает разными эмо-

циями на приливы и отливы эмпатии аналитика по от­ношению к его требованиям. Однако при реактивации iрандиозной самости в форме близнецового переноса (переноса по типу второго «я») и слияния аналитик как независимый индивид, как правило, полностью исчезает из ассоциаций пациента, а затем лишается даже мини­мального нарциссического удовлетворения, которое пре­доставляется ему при зеркальном переносе — признания пациентом его отдельного существования '.

Но даже при зеркальном переносе в узком значении термина требования пациента подвергают аналитика i яжелому эмоциональному испытанию и могут вызывать реакции, способные помешать развитию и сохранению переноса, а также процессу переработки. На протяжении долгого времени, когда анализанд начинает реактиви­ровать давние нарциссические потребности и, зачастую Гюрясь с сильным внутренним сопротивлением, демон-( грируетсвой эксгибиционизм и свою грандиозность в те­рапевтической ситуации, он наделяет аналитика ролью >\а и зеркала для своего проявляемого вопреки собст­венному желанию инфантильного нарциссизма. Помимо тактичного принятия эксгибиционистской грандиозности пациента, вклад аналитика в установление и развертыва­ние зеркального переноса ограничивается двумя формами действий, к которым он должен относиться со всей осто­рожностью: он (1) интерпретирует сопротивление паци­ента раскрытию своей грандиозности и (2) демонстрирует

См. н этой связи замечания о возможной аналогии между воспри­ятием взрослым своего тела и психики, а также их функций и восприятием нарциссического объекта при слиянии как раз­новидности зеркального переноса (глава 5). Здесь можно доба­вить, что подобно тому как человек обычно относится к своему телу и психике — и их функциям - как к чему-то естественно данному, точно так же обстоит дело и с восприятием аналитика при переносе-слиянии. В целом только тогда, когда возникает нарушение физического или психического функционирования (или. соответственно, когда при переносе-слиянии аналитик \гходит или не проявляет эмпатии). человек с раздражением осознает, что то, что, безусловно, должно функционировать, откалывается это делать.

пациенту не только то, что его грандиозность и эксги­биционизм когда-то играли некую роль, соответствующую фазе развития, но и то, что теперь они должны быть допущены в сознание. Однако на протяжении долгого времени аналитику опасно подчеркивать иррациональ­ность грандиозных фантазий пациента или делать акцент на реальной необходимости для него обуздать свои эксги­биционистские требования. Реалистичная интеграция инфантильной грандиозности и эксгибиционизма па­циента произойдет сама собой и не привлекая к себе внимания (хотя и очень медленно), если благодаря эмпа-тическому пониманию аналитиком зеркального переноса пациент будет способен поддерживать мобилизацию гран­диозной самости и допускать к своему Эго ее требования (см. обсуждение процесса переработки при зеркальном переносе в главе 7).

Однако из-за собственных нарциссических потреб­ностей аналитику бывает трудно выносить ситуацию, в которой его участие сводится к пассивной роли зеркала для отражения инфантильного нарциссизма пациента, и поэтому он может — неуловимо или открыто, через явные ошибочные и симптоматические действия или через рационализируемое и теоретически обосновывае­мое поведение — препятствовать установлению или сохра­нению зеркального переноса.

Большинство суждений по поводу реакций и контрпе­реносов аналитика, связанных с идеализирующим перено­сом, относятся и к зеркальному переносу, а многие предыду­щие выводы применимы и к данной ситуации. В частности, мы снова вспомним изречение Фрейда, что аналитик, осо­знавая потребности пациента и свои собственные реакции, должен уметь контролировать, сколько он дает пациенту, «иногда даже в очень большой степени»2. На пути к интегра­ции инфантильной грандиозности и эксгибиционизма пациента аналитик должен в течение долгого времени демонстрировать свое сочувственное понимание требо­ваний пациента служить отражением его осторожных попыток реактивировать ранние формы любви к себе.

2 Это утверждение было цитиронапо выше (с. 288).

Но, кроме того, он и в самом деле должен стать таким «увеличительным» зеркалом, отражающим эти потреб­ности через неотвергающие интерпретации зачастую едва заметных проявлений реактивированного инфантильного нарциссизма пациента. Однако аналитик сможет справить­ся с этой задачей только в том случае, если без чувства оби­ды и с терпением отнесется к тому, что, в сущности, ему от-ведено более чем скромное место и что пациент требует от него исполнения весьма ограниченного набора функций.

Проблемы аналитика и, соответственно, потенциаль­ные помехи аналитической реактивации грандиозной самости являются совершенно иными, когда он сталки­вается с такими разновидностями терапевтической реак­тивации грандиозной самости, как слияние и близне­цовый перенос (перенос по типу второго «я»). Будучи объектом зеркального переноса, аналитик может ока­заться неспособным понять нарциссические потребности пациента и ответить на них соответствующими интер­претациями. Самыми распространенными опасностями, которым подвергается аналитик при близнецовом перено­ге и слиянии, являются скука, отсутствие эмоциональной вовлеченности в отношения с пациентом и недостаточная концентрация внимания (включая такие вторичные реак­ции, как открытое проявление недовольства, увещевания, постоянное стремление интерпретировать сопротивле­ния и другие формы рационализируемого отыгрывания напряжения и нетерпимости).

В большинстве случаев склонность аналитика испы­тывать скуку и трудности сосредоточения внимания на па­циенте в случае переноса по типу второго «я» (близне­цового переноса) и слияния объясняются относительно простым набором причинных факторов. Краткий мета-психологический анализ процессов внимания поможет нам понять возникновение специфической тенденции аналитика к невнимательности, когда он сталкивается с переносом-слиянием или близнецовым переносом.

Настоящая бдительность и концентрация внимания в период продолжительного наблюдения может сохра­няться только тогда, когда наблюдатель глубоко вовлечен в этот процесс. Направленные на объект стремления.

как правило, вызывают эмоциональную реакцию у того, на кого они направлены. Таким образом, даже если анали­тик по-прежнему пребывает в полной растерянности отно­сительно значения того, о чем говорит пациент, наблю­дение за (объектно-инстинктивными) проявлениями переноса обычно не вызывает}' него скуки.

Разумеется, иначе обстоит дело, если скука аналитика является защитной. Хотя в этих случаях аналитик вполне понимает траисферентное значение того, о чем говорит пациент, но не желает этого делать. Он может, например, бессознательно стимулироваться либидинозными транс-ферентными проявлениями пациента и поэтому защи­щаться, демонстрируя отсутствие интереса, от попыток пациента его соблазнить. Во всех этих случаях мы имеем дело не с настоящей скукой, а с отвержением эмоцио­нальной вовлеченности (включая предсознательное вни­мание), которая на самом деле присутствует под поверх­ностным слоем личности аналитика.

Таким образом, в случаях защитной скуки глубинные слои психического аппарата становятся недоступными из-за защитной активности поверхностного слоя. Однако когда внимание аналитика является равномерно парящим, то есть когда базисная установка аналитика на наблюдение не нарушена, глубинные слои его психики открыты для стимулов, порождаемых сообщениями пациента, тогда как интеллектуальная деятельность высших когнитивных уровней временно в значительной мере — но вместе с тем избирательно! — приостанавливается. Пока неразрешен­ные конфликты аналитика, связанные с его собственными бессознательными либидинозными и агрессивными реак­циями, не нарушают его восприимчивость к (объектно-ин­стинктивным) трансферентным сообщениям пациента, аналитик будет способен в течение долгого времени оста­ваться внимательным слушателем и не будет спасаться бегством ни с помощью установки незаинтересованности и эмоционального отстранения, ни с помощью преждевре­менной интерпретации поведения пациента с (пред)со-знательной целью прекращения дискуссии.

Однако вербальное и невербальное поведение анали-зандов, страдающих нарциссическими нарушениями лич-

ности, не затрагивает бессознательной настроенности и внимания аналитика так, как ассоциативный материал при неврозах переноса, который состоит из направлен­ных на объект инстинктивных стремлений. Правда, при идеализирующем переносе пациент может распоря­жаться аналитиком как переходным объектом несколько более высокого уровня, и, таким образом, как отмечалось выше, собственный нарциссизм аналитика вызывает либо стимуляцию, либо разочарование, а потому его внимание легко оказывается поглощенным.

Все это относится и к зеркальному переносу в узком значении термина, хотя и по несколько иным причинам. Несмотря на то, что аналитик важен здесь пациенту лишь в качестве зеркала и эха для его реактивированной гран­диозной самости, к нему по-прежнему обращаются или от него защищаются, или от него отгораживаются в связи с активированными нарциссическими потребностями пациента. Таким образом, у аналитика стимулируется разнообразные эмоциональные реакции в ответ на эти

обращения, и они привлекают к себе и поддерживают его
внимание.

Однако когда активация грандиозной самости проис­ходит в форме ее слияния с психическими репрезентанта­ми аналитика (отчасти это относится и к переносу по типу второго «я»), то никакого объектного катексиса не су­ществует, и привязанность пациента к аналитику имеет

специфический архаичный характер. Таким образом, хотя
внимание аналитика активируется когнитивной задачей
понимания загадочных проявлений архаичных нарцис-

сических отношений — и несмотря на то, что он может
чувствовать себя угнетенным очевидными, хотя и не выска-
чанными требованиями пациента, которые с точки зрения
цели переноса-слияния равносильны полному порабоще­
нию, — отсутствие объектно-инстинктивных катексисов
часто не позволяет ему оставаться по-настоящему внима-
тельным в течение долгого времени.

Хотя данные рассуждения относятся к естественным и универсальным особенностям человеческих реакций, обученный психоаналитик должен уметь справляться со склонностью к отводу своего внимания от пациента.

который не стимулирует его распространением объект­ного катексиса. Другими словами, аналитик должен быть способен мобилизовать и сохранять эмпатию и когни­тивную вовлеченность в терапевтически активированные нарциссические конфигурации своих нарциссических анализандов. Если судить по частоте, с которой встре­чаются неудачи подобного рода, едва ли можно говорить, что они обусловлены специфическими бессознательными конфликтами и фиксациями аналитика, а потому их нель­зя квалифицировать как контрпереносы. Эта точка зрения подтверждается также тем, что подобные трудности ана­литика, как правило, существенно нивелируются, когда он достигает более глубокого и всестороннего понимания этой области психопатологии и когда он начинает более ясно осознавать сущность специфических психологи­ческих задач, с которыми сталкивается.

Однако бывают случаи, когда объяснения (даваемого, например, учителем, супервизором или консультантом или полученного каким-то другим путем) и последующего более глубокого (пред)сознательного понимания аналитиком особого рода психологических проблем, возникающих при лечении нарциссических нарушений личности, оказыва­ется недостаточно и когда склонность аналитика к невнима­тельности, скуке и защитным действиям сохраняется без изменений, несмотря на все разъяснения консультанта или супервизора и даже вопреки собственным добросовестным и настойчивым попыткам аналитика себя исследовать. В таких случаях, когда хроническая неспособность ана­литика мобилизовать и поддерживать свое внимание, эмпа­тию и понимание, по-видимому, обусловлена его бессозна­тельными фиксациями (в основном в сфере его собственно го нарциссизма), использование термина «контрперенос» действительно будет оправданным. Потребность аналитика избегать напряжения, вызываемого постоянным вовлече­нием в сложные интерперсональные отношения, лишен­ные важных объектно-инстинктивных катексисов, здесь, по-видимому, обусловлена вызывающим тревогу чувством того, что его пытаются оплести нарциссической паутиной психологической организации другого человека, где он бу­дет вести анонимное существование.

Трудно определить, как часто встречаются эти специ­фические точки фиксации в структуре личности аналити­ков, в частности из-за того, что даже если они и имеются, то могут не создавать помех профессиональной деятель­ности в областях, не имеющих отношения к анализу нар­циссических нарушений личности. Таким образом, они могут оставаться невыявленными, поскольку аналитик будет отказываться от лечения таких пациентов. Вместе с тем я считаю, что некоторая нарциссическая уязвимость не­редко встречается среди аналитиков, поскольку специфи­ческое развитие эмпатической чувствительности часто способствует появлению мотивации стать аналитиком, и она остается действительно ценным профессиональным качеством, пока находится под контролем Эго. Хотя необ­ходимо признать, что сознательное Эго не играет актив­ной роли в психологической деятельности, ведущей к эм-патическому восприятию, тем не менее оно контролирует ее разными способами: оно решает, инициировать или нет шпатический модус восприятия, контролирует глубину регрессии в состоянии свободно парящего внимания и заменяет эмпатическую установку соответствующими вторично-процессуальными действиями, чтобы оценить эмпатически воспринятые психологические данные, кото­рые нужно ввести в реалистический и логический кон­текст и на которые нужно найти надлежащий ответ — молчание, интерпретацию или широкие аналитические построения.

Однако особый дар эмпатического восприятия, а так­же склонность получать удовольствие от осуществления .пой психологической функции в основном приобрета­ются в детском возрасте. И потенциальный талант, и удо­вольствие от осуществления функции возникают в тех же самых ситуациях, которые формируют ядро обсуждаемой здесь уязвимости к страху архаичного вовлечения. Если, например, нарциссический родитель — в большинстве случаев, но не всегда им является мать, влияние которой в этом смысле доминирующее — относится к ребенку как продолжению себя самого в период, когда такая установка уже не является соответствующей, или такая установка будет чересчур интенсивной, или селективность его

реакций будет нарушена, то незрелая психическая орга­низация ребенка окажется излишне ориентированной на психологическую организацию матери (или отца). Последствия такого психологического влияния могут быть самыми разными. Оно может привести к развитию чувствительной психологической надструктуры с необы­чайно выраженной способностью к восприятию и понима­нию психологических процессов у других людей. Или на­оборот, чрезмерная психологическая близость в детском возрасте может привести к защитному отвердению или притуплению перцептивных структур, позволяющему защитить психику от травматизации провоцирующими тревогу патогенными реакциями родителей.

В оптимальных условиях взрослый, находящийся вэмпатическом слиянии с маленьким ребенком, будет воспринимать его тревогу и соответствующим образом реагировать на его напряжение. Например, интенсивное тревожное напряжение ребенка моментально будет вызы­вать эмпатическую сигнальную тревогу у взрослого. Одна­ко после оценки реальной ситуации взрослый может уви­деть, что опасности не существует, и избавится от тревоги. Затем он приобщит ребенка к своему собственному спо­койствию с помощью соответствующих фазе развития ребенка действий, в которых делается акцент на слиянии и эмпатической передаче эмоционального состояния, например, взяв ребенка на руки, прижав его к себе, и т.д/ Такое взаимодействие стимулирует развитие полезной и сбалансированной эмиатической способности ребенка. Но если мать, вместо того чтобы выполнять функцию буфера для переживаний напряжения у ребенка, склонна отвечать — диффузно или избирательно — на возника­ющую умеренную тревогу ребенка ипохондрическим уси­лением и усложнением болезненной эмоции и угрожает заразить ребенка своей паникой, то ребенок попытается

1 Подобия таких благоприятных ситуаций слияния встречаются, конечно, и среди взрослых. Когда человек кладет руку на плечо другу, который пребывает в расстроенных чувствах, он не толь­ко выражает заботу, но и позволяет ему посредством доброволь­ной регрессии временно слиться с его спокойствием.

защитить себя от развития травматического состояния, проявляя стремление от нее отстраниться и преждевре­менную автономию, или — что здесь является особенно важным — попытается защититься с помощью несоответ­ствующего фазе развития (то есть преждевременного) замещения эмпатического восприятия другими способами оценки реальности.

В специфических, отчасти благоприятных условиях даже такая ранняя травматизация не исключает последу­ющего проявления талантов в психологической области, и хотя это в общем-то редкость, действительно есть некото­рые выдающиеся аналитики, чьи умения и научный вклад в психоанализ, по-видимому, являются следствием недоста­точной эмпатической способности, вместо которой в ран­нем возрасте развилась способность к оценке психологи­ческой реальности на основе вторичного процесса. Если большинство аналитиков собирают свои данные благодаря эмпатическому восприятию многочисленных сложных конфигураций у других людей (это напоминает распознава­ние человеческого лица посредством единичного когни­тивного акта), то психологи, относящиеся к этой группе, не пытаются определить комплексное психологическое состояние одним когнитивным усилием, а собирают и со­поставляют отдельные психологические факты, пока не смогут подобным образом достичь понимания сложных психологических конфигураций других людей. В этом процессе они приходят к осознанию многих нюансов, которые ускользают от эмпатического наблюдателя; по с другой стороны, они часто теряют массу времени, воспринимая то, что и гак сразу видно. Иногда они стано­вятся жертвами нелепых недоразумений и нередко явля­ются скучными собеседниками, поскольку имеют обыкнове­ние втолковывать очевидное.

Приведенная классификация типов личности психо­аналитиков, полученная на основе исследования их уста­новок и реакций в сфере эмпатической чувствительности, разумеется, является чересчур упрощенной. На самом деле эти чистые формы встречаются гораздо реже, чем смешан­ные, и поэтому едва ли можно создать простую типологию личностной организации глубинных психологов. Однако

опыт учит нас, что многие из тех, кто выбирает карьеру, в которой эмпатическая озабоченность другими людьми составляет ядро профессиональной деятельности, пере­жили травму (в допустимых пределах) в ранних фазах развития эмпатии и стали затем отвечать на чувство тре­воги, связанное с угрозой новой травматизации, двумя взаимодополняющими реакциями: (а) у них развилась гииерчувствительность перцептивных структур, и (б) они ответили на необходимость справляться с угрожающим наплывом стимулов необычайным усилением вторичных процессов, нацеленных на понимание психологических данных и упорядочение психологического материала.

Исследование разных особых дарований и специфи­ческих нарушений в сфере эмпатии не входит в задачи настоящей работы. В контексте специфических контрпе­реносов, возникающих в процессе анализа нарцисси-ческих нарушений личности, достаточно будет повторить, что аналитики, обладающие прекрасной и даже выда­ющейся способностью к эмпатическому восприятию структурных конфликтов при неврозах переноса, тем не менее могут оказаться избирательно и специфиче­ски неспособными к эмпатическому восприятию струк­турных дефектов, травматических состояний и нарцис-сических фиксаций, которые встречаются при анализе нарциссических нарушений личности. Архаичный страх оказаться беззащитным под напором тревожных реакций матери (или иных иррациональных или чрезмерных эмо­циональных реакций) может привести некоторых анали­тиков к сдерживанию своей эмпатии, потому что они боятся того, что не смогут устоять перед потребностью в слиянии своих анализандов, и потому что они должны защищаться от образа вторжения архаичной матери, подавляющей ребенка своей тревогой. Поэтому аналити­ки с подобной организацией личности часто оказываются неспособными эмпатически относиться к пациентам, от которых исходит угроза впутать их в свои нарцис-сические архаичные связи. Скрывая эту свою неспособ­ность за рационализирующими утверждениями, которые выражают общий терапевтический пессимизм в отно­шении таких пациентов, они будут, защищаясь, избегать

специфической задачи, связанной с пониманием моби­лизации грандиозной самости пациента при близнецовом переносе и особенно при переносе-слиянии.

Я не знаю, как часто такие глубинные страхи слияния мешают работе, которую должен проделать аналитик при лечении нарциссических личностей, но, на мой взгляд, возникновение стойких тревог, негативно сказывающихся на переносе-слиянии, не представляет собой повсемест­ного явления. Тем не менее если отсутствие понимания, скука, эмоциональный уход аналитика или его защитная терапевтическая активность не поддаются сознательному осмыслению, если объяснения и сознательная рефлексия не вызывают никаких изменений и если причина затруд­нений связана со старыми страхами травматической ги­перстимуляции из-за потери границ и неконтролируемого наплыва чувств, порождавшихся матерью, то тогда такие реакции следует квалифицировать как контрперенос в ши­роком клиническом значении этого термина.

Школы психоанализа, в которых подчеркивается глав­ная или даже исключительная роль ранних стадий разви­тия и примитивных психических организаций в развитии неврозов, склонны рассматривать специфический фено­мен, обсуждаемый в данной работе, как универсальное явление. Поскольку объяснительные понятия, использу­емые представителями этих школ — например, «интерпер­сональной» школы Г. С. Салливена (Sullivan, 1940), — проистекают из типичного для них одномерного подхода, различные формы и вариации психопатологии пони­маются ими как количественные и качественные особен­ности психоза или защиты против него.

С этих позиций можно рассмотреть сходство и различие is подходах разных психоаналитических школ к нарцисси-ческим нарушениям. Например, Леон Гринберг (Grinberg, 1956) описывает технические сложности, имеющие опре­деленное сходство с проблемами, которые рассматриваются к данной работе. Однако в теоретической системе Гринберга господствующей в Южной Америке и испытывающей сильное влияние теории Кляйн, — похоже, не проводится различия между нарциссически катектированным объектом и объектом, инвестированным объектно-инстинктивными

катексисами, а проекция и интроекция считаются преоб­ладающими психическими механизмами, которые активи­руются у анализанда, когда он сталкивается с объектом4. В результате стирается важное различие между формами психопатологии, основанными на структурных конфликтах дифференцированного психического аппарата (неврозами переноса), и психическими расстройствами, в которых главную роль играет слияние с архаичным объектом самости и отделение от него (нарциссическими нарушениями лич­ности). Вследствие такой теоретической позиции неврозы переноса объясняются на основе архаичных конфликтов между матерью и младенцем, тогда как нарциссическим нарушениям приписываются механизмы — втги^шчнаяпроек­ция и интроекция, — возникающие только после полного структурирования психического аппарата и окончательной дифференциации самости и объекта (включая инвести­рование последнего объектно-инстинктивными катекси­сами). С нашими предыдущими рассуждениями о теоретиче­ском подходе Гринберга согласуется также и то, что он рас­сматривает контрпереносы, мобилизованные на основе страхов слияния, как универсальные феномены. Однако на самом деле эти феномены встречаются не очень часто. Они возникают вследствие специфической уязвимости некоторых аналитиков, которые сталкиваются со специфи­ческой психологической задачей. Другими словами, они воз­никают тогда, когда мобилизованные — специфически нар-циссические — требования пациентов, страдающих нарцис­сическими нарушениями личности, вторгаются в психику аналитика, чья собственная тенденция к недостаточной дифференциации объекта самости не была полностью или надежно трансформирована в способность отвечать на по­пытки слияния контролируемой эмпатией.

Реакции аналитика на терапевтическую мобилизацию грандиозной самости анализанда представляют собой сложный комплекс. Иногда бывает проще описать их раз­личные формы метапсихологически, нежели понять и классифицировать соответствующие промахи анали­тика в конкретных клинических случаях. Следующее опи-

1 См. обсуждение «английской школы» психоанализа и главе 8.

сание временных эмпатических затруднений аналитика в процессе анализа специфического случал мобилизации инфантильной грандиозной самости анализанда, возмонс-11о, поможет нам прояснить эту проблему с клинической точки зрения.

Мисс Е., 25-летняя пациентка, обратилась за помощью к аналитику в связи с многочисленными жалобами неопре­деленного характера на неудовлетворенность собственной жизнью. Несмотря на то, что мисс Е. была активна в своей профессиональной деятельности, легко устанавливала социальные контакты и не раз вступала в любовные отно­шения с мужчинами, ей казалось, что она не такая, как дру-гие люди, и она чувствовала себя одинокой. Хотя у нее было много друзей, она считала, что никто не был ей бли­зок; и несмотря на то, что у нее было несколько любовных связей и серьезных поклонников, она отвергала брак, поскольку знала, что такой шаг был бы притворством. В процессе анализа постепенно выяснилось, что она стра­дает внезапными переменами настроения, которые были связаны с полной неуверенностью в реальности собст­венных мыслей и чувств. Выражаясь метапсихологически, ее нарушение было обусловлено дефектной интеграцией грандиозной самости в психический аппарат и вызванной этим тенденцией к колебаниям между (1) состояниями тревожного возбуждения и эйфорией по поводу скрытой -утонченности», которая делала ее лучшей из всех людей (в периоды, когда Эго не могло справиться с грандиозной подструктурой, то есть интенсивно катектированной грандиозной самостью), и (2) состояниями эмоциональ­ного истощения, слабости и бездействия (которые отра­жали периодическое ослабление Эго, когда оно всеми < пойми силами пыталось отгородиться от нереалистичной

I рандиозной подструктуры). Пациентка устанавливала
объектные отношения в первую очередь не потому,
что ее привлекали люди, а для того, чтобы избежать болез­
ненного нарциссического напряжения. Хотя и в позднем
детстве, и во взрослой жизни ее социальные отношения

Iв целом нарушены не были, они не могли смягчить боль,
которую вызывало лежавшее в ее основе нарциссическое
расстройство.

В генетическом отношении — как нам удалось рекон­струировать с достаточной степенью достоверности — тот факт, что в детстве пациентки ее мать в течение долго­го времени находилась в депрессии, воспрепятствовал постепенной интеграции нарциссических эксгибицио­нистских катексисов грандиозной самости. В самые важ­ные периоды детства присутствие и действия девочки не вызывали у матери удовольствия и одобрения. Более того, всякий раз, когда она пыталась говорить о себе, мать незаметно смещала фокус внимания на свою собственную депрессивную озабоченность собой, и, таким образом, ребенок лишался того оптимального материнского приня­тия, которое трансформирует грубый эксгибиционизм и грандиозность в адаптивно полезные высокую само­оценку и получение удовольствия от своих действий. Хотя травматическая фиксация девочки на инфантильной фор­ме грандиозной самости не была абсолютной, поскольку депрессивное состояние матери не являлось крайне тяже­лым, патологическое состояние мисс Е. усилилось ее отно­шениями с единственным братом, который, будучи на три года старше ее и будучи сам лишен надежного родитель­ского одобрения, садистским образом обращался с сест­рой, при любой возможности пытался оказаться в центре внимания и использовал свой превосходный интеллект для того, чтобы отвлечь родительское внимание от всего, что с гордостью рассказывала или делала сестра, и, таким образом, стал еще одной помехой реалистичному удовле­творению ее нарциссических потребностей.

В дальнейшем я сосредоточу внимание лишь на той части клинического материала, которая иллюстрирует специфические проблемы аналитика в процессе анализа терапевтически активированной грандиозной самости. На протяжении долгого времени, когда я еще не понимал генетическую подоплеку личностных нарушений у па­циентки и имел лишь смутное представление о главных причинах ее психопатологии, во время аналитических сеансов события нередко развивались следующим обра­зом. Пациентка приезжала в дружелюбном настроении, какое-то время молчала, собираясь с мыслями, а затем начинала рассказывать о том, что думала и чувствовала

в связи с различными ситуациями — отношениями на ра­боте, в семье или с мужчиной, который за ней ухаживал, о своих сновидениях и соответствующих ассоциациях, включавших в себя едва заметные, но вместе с тем несо­мненные указания на перенос, а также о самых разных инсайтах (возникавших вопреки тому, что выглядело как сопротивление), касавшихся взаимосвязи прошлого и на­стоящего, с одной стороны, и переносов на аналитика и аналогичных стремлений, направленных на других лю­дей, — с другой. Словом, в первой части аналитических сеансов в этой фазе терапевтический процесс напоминал успешно продвигающийся самоанализ.

Однако этот период анализа пациентки отличался от стадии настоящего самоанализа, когда аналитик действи­тельно во многом похож на заинтересованного наблюда­теля, готового встретить следующую волну сопротивления, тремя особенностями. (!) Данная стадия продолжалась гораздо дольше, чем периоды настоящего самоанализа у других пациентов. (2) Кроме того, я заметил, что не мог сохранять заинтересованное внимание, которое обычно возникает само собой и без каких-либо дополнительных усилий, когда выслушиваешь свободные ассоциации па­циента в период относительно беспрепятственного само­анализа; мое же внимание нередко запаздывало, мои мысли уносились вдаль, и требовались специальные усилия, чтобы фокусировать внимание на сообщениях пациентки. Эта тен­денция к невнимательности была для меня непонятной, поскольку пациентка рассказывала о том, что ее заботило в аналитической ситуации и вне ее, в прошлом и в насто­ящем, и эти ее беспокойства имели объектную направлен­ность. Однако когда она рассказывала о катектированных в настоящее время объектах, включая фантазии обо мне, я постепенно стал понимать, что моя невнимательность обусловлена тем, что сами по себе ее сообщения, по-види­мому, не были направлены на меня, а потому мои объект-ио-либидинозные реакции, связанные с вниманием, не бы­ли спонтанно мобилизованы. (3) После долгого периода неведения и недопонимания, когда я не только часто бо­ролся со скукой и невнимательностью, но и был готов спорить с пациенткой о правильности моих интерпретаций

и подозревал наличие стойкого скрытого сопротивления, я пришел к важному пониманию того, что пациентка нужда­лась в особой реакции на свои сообщения и полностью отвергала любой другой ответ.

В отличие от анализандов в период настоящего само­анализа, мисс Е. не выдерживала моего молчания и не удо­влетворялась моими неопределенными замечаниями; примерно в середине сеанса она вдруг начинала раз­дражаться из-за моего молчания и упрекала меня за то, что я не оказывал ей поддержки. (Можно добавить, что ар­хаичную природу ее потребности выдавала внезапность, с которой она проявлялась — это напоминало внезапный переход от ощущения сытости к чувству голода и от чувст­ва голода к ощущению сытости у младенца.) Однако я по­степенно узнал, что она сразу становилась спокойной и довольной, если я в такие моменты просто подытоживал или повторял то, что уже было ею сказано (например: «Вы снова пытаетесь сделать так, чтобы, подобно вашей матери, не относиться с подозрением к мужчинам». Или: «Вы прошли сложный путь к пониманию того, что фантазии о навещающем вас англичанине являются отражениями фантазий обо мне»). Но если я хотя бы чуть-чуть выходил за рамки того, что уже сказала или об­наружила пациентка (например: «Фантазии о навеща­ющем вас иностранце являются отражениями фантазий обо мне, и, кроме того, я думаю, что они восстанавливают опасное возбуждение, которое вы испытывали, когда отец рассказывал о вас выдуманные истории»), она опять на­чинала злиться (хотя я добавил лишь то, что, наверное, ей и так было известно) и напряженным, надменным голосом обвиняла меня в том, что я ее не понимаю, что мое замечание разрушило все, что было ею построено, и что я загубил анализ.

Полной убежденности можно достичь только на собст­венном опыте, и поэтому я не смогу во всех деталях про­демонстрировать правильность моих выводов о значении поведения пациентки и типичных тупиковых ситуаций (включая специфические аспекты контрпереноса), кото­рые возникали во время этих сеансов. В этой фазе анализа пациентка пыталась благодаря моей поддержке, одобре-

нию и отзывчивости (зеркальный перенос) интегрировать архаичную нарциссически катектированную самость с остальной частью своей личности. Этот процесс начался с осторожного восстановления чувства реальности ее мыс­лей и эмоций, а затем постепенно продвигался в направ­лении трансформации ее интенсивных эксгибиционист-ских потребностей в Эго-синтонное чувство собственной ценности и удовольствия от своих действий. В качестве важной промежуточной деятельности (которой, правда, она занималась недолго) она начала брать уроки танцев. Эти уроки (а также ее участие в различных общественных мероприятиях) явились своего рода амортизатором для избытка ее нарциссических эксгибиционистских потреб­ностей, которые не могли быть удовлетворены в аналити­ческой ситуации и которые она не могла сублимировать в своей повседневной деятельности.

Постепенно я начал понимать, что пациентка наделяла меня особой ролью в своем детском восприятии мира. К этой фазе анализа она начала реактивировать архаич­ный, интенсивно катектированный образ самости, кото­рый до этого находился в состоянии частичного вытесне­ния. Одновременно с реактивацией грандиозной самости, на которой оставалась фиксированной, возродилась по­требность в архаичном объекте (предшественнике пси­хологической структуры); этот объект должен был вы­полнять психологическую функцию, которую пока еще нe могла осуществлять психика пациентки, — эмпатически отвечать на ее нарциссические проявления и давать ей нарциссическую подпитку через одобрение, зеркальное отражение и эхоподобный отклик.

Из-за того, что в то время я не был достаточно бди­телен по отношению к ловушкам, связанным с такими возникающими при переносе требованиями, многие мои интервенции являлись помехой работе структурообразо-кания. Но я знаю, что препятствия, возникавшие на моем пути к пониманию, относились не только к когнитивной сфере, и я могу подтвердить, не нарушая правил приличия и не поощряя некоторых нескромных саморазоблачений, которые в конечном счете больше скрывают, чем раскры-иают, что в самой моей личности имелись особого рода

преграды, мешавшие пониманию. У меня сохранялось стремление, связанное с глубинными и давними точками фиксации, находиться в самом центре нарциссической сцены, и хотя на протяжении долгого времени я боролся с соответствующими детскими заблуждениями и полагал, что в целом достиг господства над ними, какое-то время я не мог справиться с когнитивной задачей, которая воз­никла передо мной, когда я столкнулся с реактивирован­ной грандиозной самостью моей пациентки. Поэтому я отказывался принять во внимание возможность того, что я не являлся объектом для пациентки, не имел отноше­ния к ее детской любви и ненависти, а выполнял, вопреки моему желанию, лишь безличную функцию, не имевшую никакого значения за исключением того, что она относи­лась к сфере ее собственной реактивированной нарцис­сической грандиозности и эксгибиционизма.

Поэтому в течение долгого времени я считал, что упре­ки пациентки были связаны со специфическими транс-ферентными фантазиями и желаниями эдипова уровня, но не мог добиться никакого прогресса в этом направ­лении. В конечном счете именно надменные интонации пациентки, как мне кажется, вывели меня на верный путь. Я понял, что они выражали ее полную убежденность в соб­ственной правоте — убежденность маленького ребенка, — которая прежде не имела возможности проявиться. Стои­ло мне сделать нечто большее (или меньшее), чем просто выразить одобрение или поддержку в ответ на сообщения пациентки о ее собственных открытиях, я тут же становил­ся для нее депрессивной матерью, которая (садистским образом, как это воспринималось пациенткой) отводила нарциссический катексис от ребенка и направляла его на себя или не служила необходимым для него нарцисси-ческим эхом. Или же я становился ее братом, который, как ей казалось, искажал ее мысли и стремился быть в центре внимания.

Здесь для нас так важен ответ на вопрос, действи­тельно ли мать (или брат, который в данном контексте воспринимался пациенткой как действовавший заодно с матерью, то есть как ее продолжение или ее замена) сознательно, предсознательно или бессознательно вела

себя садистским образом, на чем в течение долгого вре­мени настаивала пациентка. Архаичный объект восприни­мается как всемогущий и всезнающий и, таким образом, последствия его действий и упущений всегда расцени­ваются детской психикой как нечто преднамеренное. Поэтому пациентка предполагала — совершенно справед­ливо, если иметь в виду ее психическую организацию, — что отсутствие вначале у меня понимания было обуслов­лено не моими интеллектуальными или эмоциональными ограничениями, а моими садистскими намерениями. Я не думаю, что это искаженное восприятие можно объяс­нить лишь возникшей при переносе путаницей. Скорее его следует понимать как следствие терапевтической регрессии к уровню основной патогенной фиксации, то есть к нарциссическому представлению об объекте и, таким образом, к анимистической путанице между при­чиной и следствием, с одной стороны, и между намере­нием и поступком — с другой.

Какой бы ни была, однако, сознательная или бессозна­тельная мотивация матери (и брата), оценивая психологи­ческое развитие пациентки с метапсихологических пози­ций, можно сказать, что их поведение способствовало вытеснению архаичной, интенсивно катектированной грандиозной самости. Будучи вытесненной, она не могла измениться под влиянием реальности и была недоступной для Эго как источника приемлемой нарциссической моти­вации. Здесь можно добавить, что отец пациентки, к кото­рому она обратилась скорее в поисках нарциссического одобрения, которого она не получила от матери, а не как к эдипову объекту любви, еще больше травмировал ребен­ка постоянным изменением своего отношения к девочке от проявлений огромной любви до полного эмоциональ­ного безучастия. Его поведение стимулировало прежние нарциссические интересы ребенка, не помогая интегри­ровать их с реалистичным представлением девочки о себе посредством оптимальной избирательности его реакций при проявлении постоянного интереса к ней. Таким образом, он по-нлиял на установление прочного барьера вытеснения и своим непоследовательным и соблазняющим поведени­ем усилил ее склонность к ресексуализации потребностей,

что отчасти напоминает условия, приведшие к ресек-суализации потребности в нарциссическом гомеостазе в случае мистера А.

Клиническая ситуация, описанная на предыдущих страницах, и, в частности, терапевтические реакции аналитика нуждаются в дальнейшем объяснении, несмот­ря на то, что последующее обсуждение аналитического процесса напрямую не относится к вопросу, который мы в настоящий момент рассматриваем, — контрпереносу при зеркальном переносе.

На первый взгляд может показаться, будто бы я утвер­ждаю, что в случаях подобного рода аналитик должен потворствовать желанию, проявляемому анализандом при переносе, что пациентка не получала от депрессивной матери необходимого эмоционального отклика и одобре­ния и что аналитик должен дать его теперь, чтобы обеспе­чить «корректирующий эмоциональный опыт» (Alexander etal., 1946).

Действительно, есть пациенты, для которых такого рода потворство является не только временной тактиче­ской вынужденной мерой в определенных напряженных фазах анализа — без этого они даже не могут совершить шаги, ведущие к усилению господства Эго над детскими же­ланиями, что является одной из целей психоаналитической работы. Кроме того, нет сомнений в том, что иногда по­творство важному детскому желанию — особенно если оно обеспечивается чувством уверенности в терапевтической атмосфере, в которой подразумевается квазирелигиозное магическое значение силы любви — может иметь стойкие благоприятные результаты в смысле избавления от симпто­мов и поведенческих изменений у пациента. Подобно Жану Вальжану из «Отверженных» В. Гюго, получившему рукопо­жатие епископа, пациент уходит после терапевтического сеанса изменившимся человеком. (Яркий пример внезап­ного исцеления, последовавшего за благотворным пережи­ванием вне запланированной психотерапии, см. в описа­нии, приведенном К. Р. Эйсслером [Eissler, 1965, р. 357 etc.], лечения одного из пациентов Юстина [Justin, I960].)

Однако в доступных анализу случаях, как в случае мисс Е., терапевтический процесс развивается несколь-

ко по-другому. Преодолев некоторые когнитивные и эмо­циональные затруднения, я понял, что основные трансфе-рентные проявления пациентки связаны не с содержа­нием материала (который относился к поздним фазам развития и касался ее эмоционально поверхностных ин­терперсональных отношений, использовавшихся ею в за­щитных целях), а с взаимодействиями, которые проис­ходили во время аналитического сеанса. В частности, мне стало понятно, что пациентка воспринимала меня как депрессивную, страдавшую ипохондрией мать из своего раннего детства, которая лишила ее необходимой нарцис-сической подпитки. Хотя из тактических соображений (например, с целью добиться кооперации с сегментом Эго пациента) аналитик может в подобных случаях временно пойти на то, что можно назвать вынужденной уступкой детскому желанию, настоящей целью анализа является все же не потворство, а господство над детскими желаниями, основанное на инсайтах, достигнутых в условиях (пере­носимого) аналитического воздержания.

Как в случае неврозов переноса, где речь идет об объект­но-инстинктивных влечениях, так и при анализе нарцис-

сических нарушений личности, где речь идет о нарцис-
сически катектированном объекте, аналитик не должен
препятствовать (преждевременными интерпретациями
пли иным образом) спонтанной мобилизации трансферент-
пых желаний. Как правило, он начинает работу, связанную

с интерпретацией переноса, только тогда, когда из-за не­
исполнения трансферентных желаний нарушается коопе­
рация пациента и аналитика, то есть когда перенос пре­
вращается в сопротивление5. И опять-таки, как в случае
неврозов переноса, так и при анализе нарциссических

Интерпретации, относящиеся к переносу, особенно на ранних стадиях анализа, которые не нацелены на реактивацию движу­щих сил аналитического процесса, заблокированных сопроти­влениями, оказываемыми при переносе, будут справедливо восприниматься пациентом как запреты. Как бы дружелюбно и доброжелательно ни высказывался аналитик, анализанд будет слышать: «Не надо так делать — это нереалистично, по-дет­ски!» — или что-нибудь в этом роде.

нарушений личности — но здесь даже в еще большей степе­ни — аналитику не следует ожидать, что как только началась интерпретативная работа, будет достигнуто господство Эго над интенсивными детскими желаниями в тот самый мо­мент, когда пациент совершит первые шаги к тому, чтобы сделать их доступными сознанию. Напротив, аналитик знает, что предстоит долгий период переработки, в кото­ром пациент — по крайней мере вначале — будет оказывать сопротивление, не столько настаивая на исполнении своих инфантильных желаний, сколько постоянно пытаясь отсту­питься от них, как правило, громогласно требуя удовле­творения потребностей отщепленного сектора психики, тогда как основные потребности и желания снова утаива­ются. Но ни воспрепятствование аналитиком проявлению трансферентных желаний, ни его основанное на здравом смысле принятие постепенности и сложности процесса переработки не следует путать с отказом от аналитической работы, который заключает в себе понятие «корректи­рующий эмоциональный опыт», или с подменой ее воспи­тательными мерами (и иными действиями со стороны аналитика), которые можно считать оправданными только в том случае, если они служат цели установления и сохране­ния терапевтического альянса.

В случае мисс Е. мое понимание того, что пациентка вновь проявляла свое специфическое детское требование, послужило только началом процесса переработки, касав­шегося ее грандиозной самости. Справившись со своим сопротивлением,вызванным контрпереносом,которое какое-то время заставляло меня считать, что пациентка боролась с объектно-инстинктивным переносом, я, нако­нец, мог ей сказать, что ее раздражение на меня было вызвано нарциссическими процессами, а именно возник­шим при переносе смешением меня с депрессивной ма­терью, которая переносила нарциссические потребности ребенка на себя. За этими интерпретациями последовал ряд аналогичных воспоминаний, касавшихся наступления у ее матери состояния депрессивной сосредоточенности на себе в последующие периоды жизни пациентки. В конце концов она отчетливо вспомнила основные мучительные события, на которые, по-видимому, наложились более

ранние и более поздние воспоминания. Они относились к эпизодам, когда она возвращалась домой из детского сада и школы. Она как можно быстрее мчалась домой, радостно предвосхищая, как будет рассказывать матери о своих успехах в школе. Она вспомнила, как мать открывала дверь, но вместо радости на лице она видела безразличие, и когда девочка начинала рассказывать о школе, своих играх, успе­хах и достижениях за время своего отсутствия дома, мать, казалось, слушала и принимала участие в разговоре, но не­заметно тема разговора менялась, и мать начинала говорить

о себе, своей головной боли, усталости и прочих недомога­
ниях, которые ее беспокоили. Все, что могла вспомнить
пациентка о своих реакциях, — это то, что она внезапно
начинала чувствовать себя лишенной энергии и опусто­
шенной; долгое время она не могла припомнить, чтобы
чувствовала какое-либо раздражение на свою мать в таких
ситуациях. И только после длительного периода перера­
ботки она постепенно смогла увидеть связь между раздра­
жением, которое она испытывала ко мне, когда я не пони­
мал ее потребностей и чувств, и чувствами, возникавшими
и ответ на нарциссическую фрустрацию, от которой она
страдала в детстве.

Таким образом, мои интерпретации привели пациент­ку к постепенно возросшему осознанию интенсивности ее требований и потребности в их исполнении, то есть к тому пониманию, которому она активно сопротивлялась, поскольку теперь она не могла уже отрицать наличия в этой области крайне выраженных потребностей, которые в течение долгого времени скрывались за демонстрацией самостоятельности и самодостаточности. Эта фаза — если
к общих чертах охарактеризовать дальнейший ход со­
бытий — сменилась постепенным, сопровождавшимся
чувством стыда и тревогой разоблачением ее стойкой
инфантильной грандиозности и эксгибиционизма. Про­
цесс переработки, завершившийся в этот период, в ко­
нечном счете привел к возросшему господству Эго над
давней грандиозностью и эксгибиционизмом и, таким
образом, к большей уверенности в себе и другим благо­
приятным трансформациям нарциссизма в этом сегменте
се личности.

В завершение этой клинической иллюстрации я пере­числю когнитивные и эмоциональные задачи, стоящие перед аналитиком в процессе анализа, в котором последо­вательность ранних стадий развития грандиозной самости пациента терапевтически реактивируется в различных формах зеркального переноса. Чтобы надлежащим обра­зом проводить анализ таких нарушений личности, анали­тик должен уметь сохранять интерес и внимание к реак­тивированным психологическим структурам, несмотря на отсутствие важных объектно-инстинктивных катек-сисов. Кроме того, он должен мириться с тем, что его позицией в терапевтически реактивированном нарцис-сическом видении мира пациентом (соответствующем уровню главной точки фиксации) является позиция ар­хаичного предструктурного объекта, то есть что его функ­ция заключается в том, чтобы служить поддержанию нар-циссического равновесия пациента. Аналитик не только должен уметь с терпением относиться к вышеупомянутым психологическим фактам (то есть проявлять выдержку, не мешать установлению нарциссического переноса по­средством преждевременных интерпретаций, проявлять внимание и эмпатию), но и оставаться позитивно вклю­ченным в нарциссический мир пациента со всей своей творческой восприимчивостью, поскольку многие пере­живания пациента в силу их довербальной природы долж­ны постигаться аналитиком эмпатически, а их значение должно быть реконструировано, по крайней мере прибли­зительно, прежде чем пациент сможет воскресить в памя­ти (через «наложение») аналогичные более поздние воспо­минания и связать текущие переживания с прошлыми.

В выполнении задач, встающих перед ним при анализе реактивированной грандиозной самости, аналитику в зна­чительной степени помогает теоретическое понимание состояний, с которыми ему приходится сталкиваться. Кроме того, он должен осознавать потенциальное влия­ние его собственных нарциссических требований, восста­ющих против хронической ситуации, в которой он не вос­принимается пациентом как таковой и даже смешивается с объектом из его прошлого. И, наконец, в особых случаях аналитик должен быть свободным от активного воздейст-

вия архаичных страхов растворения через слияние. Он не должен отгораживаться от потребностей в слиянии некоторых пациентов, а должен с терпением относиться к их активации без излишней тревоги и оставаться вос­приимчивым к попыткам и сигналам слияния в форме контролируемого эмпатического понимания нарцисси­ческих требований пациента и необходимых ответов на них, то есть интерпретаций и реконструкций, ведущих к постепенной интеграции нарциссических структур па­циента в зрелую, ориентированную на реальность лич­ность. Стоит, однако, повторить, раз уж мы здесь вновь вкратце описываем аналитический процесс при лечении этих расстройств, что в самом начале и на протяжении долгого времени анализанд, как правило, обладает недо­статочной толерантностью к собственным нарциссиче-ским требованиям и что он должен научиться принимать и понимать их, прежде чем его Эго постепенно достигнет господства над ними.

ГЛАВА 12. Некоторые терапевтические


7673481612705169.html
7673530956588621.html
7673742003186307.html
7673818693394474.html
7673883674805031.html